Управляющая имением

Глава 1

Москва в апреле притворялась глубоким ноябрём. Мелкий, колючий дождь летел прямо в лицо, а ветер забирался под шерстяную накидку-спенсер так, словно имел на это все права.

Я переминалась с ноги на ногу за деревянным прилавком, проклиная свою любовь к исторической достоверности.

Сегодня я была одета по всей форме: льняная сорочка, плотное суконное платье с завышенной талией, сшитое собственными руками по выкройкам из журнала «Московский телеграф» за 1812 год. Восемь вечеров кропотливой работы. Ручные швы. Аутентичные пуговицы, заказанные у литейщика из Тулы за совершенно неаутентичные деньги.

Ко мне подходили реконструкторши потрогать рукав, спросить, где брала ткань, восхититься, и это грело душу, ласкало самолюбие. А тело мёрзло, потому что аутентичность, помимо прочего, отсутствие термобелья и ветровки под спенсером.

Фестиваль разместился в Коломенском. Раскисшие дорожки, шатры, полевая кухня, где варили кашу с дымком. Кавалеристы-реконструкторы гарцевали на лошадях, роняя кивера в грязь. Пехотинцы в мундирах маршировали мимо пустых трибун: зрителей было немного. Начало апреля, мокро и до юбилея 1812 года ещё далеко, и кому нужен этот фестиваль, кроме трёх сотен увлечённых, для которых он жизнь, как для меня.

Я любила XIX век. Нет, не так, я жила в нём. Это было моё тайное, стыдное, невозможное убежище. Мир, в который я ныряла, как в горячую ванну, когда реальность становилась невыносимой. Читала Тарле и Ключевского запоем, как другие читают детективы. Знала, чем рединготуа отличается от спенсера. Шила исторические костюмы не на продажу, а для себя и иногда, оставшись одна, надевала перед зеркалом и стояла, глядя на своё отражение, и чувствовала что-то странное: не ностальгию, нельзя ностальгировать по тому, где не бывал, а тоску. Как будто отражение в платье эпохи ампир было больше похоже на меня настоящую, чем отражение в джинсах и свитере.

“Ты живёшь в прошлом,” — равнодушно говорил бывший муж Антон. Для него это было чудачество, как кошки или кроссворды: безобидное, бессмысленное хобби жены, которая зарабатывает меньше него и зачем-то варит мыло.

С тоской я оглядела свой прилавок. Корзина, застеленная льняной тканью, в ней ровные ряды мыла ручной работы: лавандовое, ромашковое, мятное, овсяное, дегтярное с берёзовыми почками. Рядом свечи: восковые, в формах, с сухоцветами, с травами. Каждый кусок двадцать восемь дней вызревания, каждая свеча — ручная отливка, подобранные ароматы, выверенные до грамма пропорции.

За три часа я продала два куска лавандового мыла и одну свечу “Осенний лес”. Итого — семьсот рублей. Минус аренда места. Минус материалы. Минус проезд. И минус достоинство.

— Девушка, а это натуральное? — Женщина в дорогом пальто остановилась, взяла кусок мыла, повертела в пальцах. Понюхала, подняв брови.

— Полностью. Холодный способ, масло ши, ромашка, овсянка, — я улыбнулась своей лучшей “продающей” улыбкой, от которой уже болели скулы. — Ручная работа, никакой химии.

— А сертификат есть? — продолжала допытываться она.

— Это не промышленное производство, — я улыбнулась ещё лучезарнее, а на душе кошки скребли. — Крафт. Ручная работа.

— А-а, — разочарованно протянула женщина и положила мыло обратно с таким видом, словно ей предложили погладить крысу. — Нет, спасибо. Я лучше в “Летуаль” зайду.

Разочарованно посмотрев ей вслед, я продолжала упрямо стоять за прилавком.

На Коломенское опускались сумерки. Фестиваль реконструкции загибался под натиском непогоды. Гусары прятали султаны под непромокаемые плащи, дамы в ампирных платьях спешно паковали корзинки, а единственный “французский пехотинец” программист Лёша из Бутово уже переобулся в кроссовки и жевал шаурму, зажав кивер подмышкой.

В потайном кармане, скрытом под юбками, коротко вибрировал телефон. Я стянула митенку, дыхнула на озябшие пальцы и вытащила смартфон.

Антон (бывший): “Поль, привет. Слушай, я тут вспомнил, у тебя же осталась та капсульная кофеварка? Я её год назад забыл забрать при разводе. Заберу на неделе?”

Я уставилась на экран, чувствуя, как внутри закипает токсичный коктейль из истерического смеха и глухого раздражения. Кофеварка. Тупая пластиковая кофеварка за три тысячи рублей, которую я сама купила по акции в “М-Видео”. Он вспомнил о ней через год после развода. Не обо мне, а кофеварке. Чудак на букву “м” и как меня угораздило вляпаться в этого говнюка.

— Завези, конечно, — пробормотала я, смахивая каплю дождя с носа. — Я её как раз в окно выкину, прямо на твою кредитную тачку.

Отвечать не стала. День и без того летел в пропасть, и Антон был в этом пике далеко не главным пассажиром.

Утром эйчар из отдела кадров агрохолдинга, где я уже третий год работала финансовым аналитиком, подтвердил худшие опасения: со следующего месяца грядёт масштабное сокращение. Наш отдел оптимизируют первым. “Вы прекрасный специалист, Полина Андреевна, но цифры есть цифры” — так это прозвучало из его уст в сегодня вечером. Ирония заключалась в том, что меня, экономиста, сократят ради экономии.

А мой хобби-блог “Очумелые ручки: свечи, мыло, косметика ручной работы” со ста двадцатью подписчиками и крафтовые ярмарки приносили ровно столько, чтобы окупать закупку эфирных масел и щёлочи. Сегодня до конца дня, я продала ещё три лавандовые свечи и один кусок дегтярного мыла тому самому Лёше-пехотинцу. Он сказал, что подарит девушке.