Упрямая Истинная для Ледяного Дракона

Глава 14. Ночная вахта, утренний конфуз и то, чего не должно было быть

Сайрон

Они ушли, эти два отвратительных человеческих подобия, оставив после себя запах дешевого алкоголя, алчности и той самой мелкой, липкой плесени, что пожирает души.

Моя ярость была холодной и тихой, как лед на глубине. Вышвырнуть их было легко. Сложнее было унять волну абсолютно иррационального желания отправиться вслед и навечно замуровать их в какой-нибудь ледник, где они могли бы служить наглядным пособием по теме “Основы человеческой глупости”.

Но я остался. Потому что она стояла в коридоре, бледная, с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели, и глазами, в которых кипела знакомая смесь гнева, стыда и отчаяния.

Та самая смесь, что когда-то заставила ее огрызнуться на меня, а теперь почему-то заставляла сердце остро сжиматься у меня под ребрами. Идиотский рефлекс.

“Защитить, утащить в свою пещеру, успокоить, накормить”, — сработал какой-то примитивный, драконий алгоритм, который я считал давно атрофированным.

Чай, печеньки, диван… ее тихая исповедь, вырвавшаяся наружу.

И вот наступила самая абсурдная часть вечера. Она говорила, говорила, а потом ее слова начали замедляться, путаться. Глаза стали стекленеть, тяжелеющие веки опускались все ниже.

Я что-то бубнил в ответ про Верховного и его политику, просто чтобы заполнить тишину, а сам наблюдал, как ее борьба со сном становится все более комичной и тщетной.

А затем… затем ее голова, как перезрелый плод, упала мне на плечо.

Я замер. Хотя все внутри меня немедленно запротестовало:

“Великолепно, Мортигор! — возмущенно фыркнул я про себя. — Просто великолепно. Ты, Хозяин Ледяных Глубин, теперь еще и живая подушка для переутомившихся практиканток. Каков карьерный рост”.

Она устроилась поудобнее с тихим мычанием, ее дыхание стало глубоким и ровным, теплым ветерком касаясь моей шеи сквозь тонкую ткань рубашки.

Это ощущение было… невыносимым. И чертовски приятным. Противоречие, от которого хотелось зарычать.

“Аккуратно положи ее на диван, — пытался уговорить я себя. — Укрой. И проваливай отсюда, пока эта солнечная зараза не разъела тебе остатки разума”.

Я даже честно попробовал так сделать. С величайшей осторожностью, будто деактивировал древний артефакт, я медленно вытащил из-под нее плед и укутал ее.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась щекой к моему плечу еще сильнее. Мой план “аккуратно положить” потерпел крах.

“Ладно, — смирился внутренний голос, полный сарказма. — Пять минут. Просто дай ей погрузиться в глубокий сон, а потом иди”.

Я сидел неподвижно, слушая, как трещат поленья в камине, как тикают старинные часы где-то в глубине башни, как она дышит.

Ее дыхание было живым, навязчивым метрономом в моей вечной тишине. Мышцы начали затекать, но я боялся пошевелиться. Боялся потревожить это хрупкое, нелепое и почему-то бесконечно ценное спокойствие на своем плече.

“Что с тобой происходит? — допрашивал я сам себя. — Она просто человек. Яркий, шумный, нахальный, со сложным прошлым, которое ты, кстати, взял на себя ответственность исправить. Ничего более”.

Но это была ложь. И мы оба это знали. Она была не “просто” кем-либо. Она была солнечным светом в моей полярной ночи. Неприятным, ослепляющим, сбивающим с курса. И я уже не мог, да и не хотел, искать тень.

Мысль о том, чтобы отпустить ее спустя месяц, о выполнении этой дурацкой сделки, вдруг стала казаться не просто невыгодной, а невозможной. Абсурдной. Как если бы я решил добровольно выключить солнце.

Именно с этой крамольной мыслью я, сам того не заметив, и уснул.

***

Проснулся я от легкого движения. Сознание вернулось мгновенно, как всегда. Я был в той же позе, скованный и затекший, а ее голова все так же покоилась на моем плече. Но теперь она не спала. Я чувствовал, как ее тело напряглось, как дыхание стало прерывистым.

Она медленно, очень медленно, подняла голову. Я притворился спящим, наблюдая за реакцией Летти сквозь полуприкрытые ресницы.

Растрепанная, с покрасневшей полоской на щеке от шва моей рубашки. Она выглядела потрясающе глупо и очаровательно.

Ее широко раскрытые глаза, в которых бушевал ураган паники, смущения и попыток собрать в кучу рассыпавшиеся воспоминания, сверлили меня молчаливым непониманием.

Затем она осторожно, как вор, начала отодвигаться, стараясь не скрипнуть кожей дивана. Это было так трогательно нелепо, что я не выдержал.

— Успокойся, Саншайн, — произнес я, не открывая глаз, хриплым от сна голосом. — Я не съем тебя за то, что ты использовала меня в качестве подушки. Хотя идея и заманчива.

Она вздрогнула и отпрянула, наконец освободив мое онемевшее плечо.

— Что… что здесь? — выдавила она, хватаясь за голову. — Вы…? Мы…?

— Произошло страшное, — я наконец открыл глаза и повернул к ней голову, чувствуя, как мышцы шеи негодуют. — Ты уснула после сентиментальной исповеди, а я, в силу врожденной вежливости, не стал тебя будить. В итоге провел ночь в роли подставки. Моя спина высказывает тебе отдельное, категорическое и бесповоротное “фи”!

Ее щеки пылали от смущения. Она смотрела то на меня, то на плед, то на пустую кружку.

— Мне очень жаль, — пробормотало солнечное недоразумение. — Я не хотела… я просто так устала…

— Очевидно, — я сделал вид, что разогнулся с трудом, кости похрустывали с мелодичным протестом, но забавнее всего было наблюдать за ее реакцией. — После эмоционального визита родственничков и последовавшей драмы — это предсказуемо. Не извиняйся. Просто в следующий раз предупреждай, что собираешься использовать меня вместо кровати. Я лучше подготовлюсь.

Она фыркнула, и это прозвучало облегченно. Смущение начало отступать, уступая место привычной дерзости.

— А вы что, не могли просто встать и уйти? — Летиция подняла на меня глаза и в них снова заблестел тот самый огонек.

Вопрос был прямым попаданием в самую точку. Я посмотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на след от шва на щеке, на все это нелепое, живое совершенство и внутри что-то окончательно капитулировало.