Уроки некромантии для чайников

Глава 1

Воздух в низких комнатах скромного дома на самой окраине Арвендейла был густым и многослойным. Верхние, самые заметные ноты — острый запах ладана, тщетно пытавшегося замаскировать более глубокие ароматы. Под ним проступал сладковатый, тяжёлый запах увядания — стояла ваза с полевыми цветами, собранными отцом за пять дней до того, теперь поникшими и ронявшими лепестки на полированный дуб столика. И самый фундаментальный, базовый слой — запах земли, корней, засушенных трав и старой бумаги. Этот запах жил в стенах, пропитал деревянные полки, въелся в одежду. Запах жизни Элиаса Торнли, ботаника, естествоиспытателя и мечтателя. Теперь эта жизнь, выдохнувшись, оставила после себя лишь холодное, неподвижное тело на узкой кровати у окна, да этот стойкий, неистребимый аромат его страсти.

Лира не отрывала взгляда от профиля отца, резко очерченного на фоне серого полотна неба за свинцовыми стеклами. Его лицо, обычно оживлённое искрой любопытства или мягкой улыбкой, казалось высеченным из бледного воска. Рядом, на табурете, стоял глиняный горшок с ночной фиалкой — последним его «пациентом». Он выходил её, вернул к цветению, когда все, включая продавца, считали растение потерянным. «Смотри, дочка, — говорил он, показывая на появившийся робкий бутон, — она просто боялась. Всё живое иногда боится. Нужно лишь понять, чего именно, и дать ему этого чуть-чуть меньше, а чего-то другого — чуть-чуть больше».

Теперь он сам стал тем, кто больше ничего не боялся и ничего не хотел. Лира, стоя на коленях на грубом половике, сжимала его руку. Руку, которая могла с хирургической точностью привить почку к дичку и с бесконечной нежностью поправить прядь волос на её лбу. Теперь она была холодной, тяжелой, чужой. Чувство утраты было таким физическим, таким плотным, что его можно было потрогать. Оно сдавливало горло, лежало свинцовой плитой на груди. Слёз не было. Они, казалось, испарились ещё в ту долгую ночь бдения, когда его дыхание превратилось в хриплый, прерывистый звук, а потом и вовсе смолкло. Осталась только эта пустынная, выжженная тишина внутри, где ещё эхом отзывались его последние, вымученные шёпоты.

«Не дай саду засохнуть… в тени…» Он говорил обрывками, его сознание уже путешествовало где-то среди корней и мицелия. «Семена… семена прорастают даже под снегом. Ищи… ищи свет не над, а внутри почвы. Он всегда там…»

Он всегда изъяснялся подобными метафорами, её отец. Для него весь мир был единым, живым организмом, гигантским растением, где города — это грибницы, реки — соки, а люди — может быть, мимолётные цветы или упрямые сорняки. Он учил её читать не книги по этикету, а «книгу коры» на деревьях, «книгу облаков» в небе и самую важную — «книгу земли» под ногами. Эта наука казалась бесценной. До сегодняшнего дня.

Хруст шагов на каменных плитах прихожей заставил её вздрогнуть. Шаги были чёткими, отмеренными, лишёнными той лёгкой неуклюжести, с которой всегда ступал отец, погружённый в свои мысли. В дверном проёме, заполнив его собой, как холодной тучей, возникла Илдиса.

Её чёрное платье было не просто траурным; оно было доспехом, выкованным из бархата и неприязни. Ткань не шуршала, а скрипела, словно ледяная корка. Лицо, когда-то может быть и привлекательное, теперь было застывшей маской с тонкими, плотно сжатыми губами и глазами цвета зимней сланцевой скалы. В её руке она сжимала не носовой платок, а пачку счетов, подвязанных грубой бечёвкой.

— Довольно, — её голос ударил по тишине, как удар хлыста. — Плакальщицы получили свои монеты и ушли. Священник сказал, что завтра, после полудня. Не раньше. У него есть дела поважнее, чем провожать в последний путь какого-то травника.

Лира медленно подняла голову. Голос звучал чужим, когда она ответила:

— Он не «какой-то травник». Он был…

— Был должником, — Илдиса перебила её, переступая порог. Её взгляд скользнул по телу мужа без тени печали, а затем принялся методично сканировать комнату, оценивая, инвентаризируя. — Должником лавочнику, банку, даже этому самодовольному аптекарю Томасу. Его воздушные замки, его «открытия»… — она презрительно щёлкнула ногтем по корешку фолианта на полке, — …кормили только голубей на площади. А нас с тобой нет.

— Его труд спас урожай в прошлом году! — вырвалось у Лиры, и в её голосе впервые зазвучали искры былого огня. — Когда ржавчина пожирала посевы, это он нашёл ту смесь из хвоща и папоротника…

— За которую городской совет заплатил ему признательностью и обедом в ратуше, — с ледяной яростью закончила Илдиса. — А не звонкой монетой. Признательность не оплатит ипотеку. И не накормит нас этой зимой.

Мачеха подошла к каминной полке, где среди засушенных шишек и причудливых камней стояла пара серебряных подсвечников — последнее, что осталось от приданого матери Лиры. Без тени колебания Илдиса сгребла их в сумку из грубой ткани, висевшую у неё на поясе. Звяканье металла о металл прозвучало невероятно громко и кощунственно.

— Ты не можешь… это память о моей матери…

— Твоя мать покоится с миром, ей это не нужно, — отрезала Илдиса. — А нам нужны деньги. Дом заложен. Если в течение месяца мы не найдём средства, нас вышвырнут на улицу. Или, вернее, меня вышвырнут. Тебя, — её взгляд упал на Лиру, холодный и расчётливый, — здесь не будет.

Угроза повисла в воздухе, густая и осязаемая. Лира почувствовала, как холодок страха пополз по спине, но она вцепилась в руку отца, как в якорь.

— Я найду работу. Я всё умею. Я могу переписывать книги, помогать в оранжерее, собирать образцы…

— Кому ты нужна? — Илдиса рассмеялась, и это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Томас закрыл свою лавочку три дня назад. Его арестовали за долги. Весь город сжимается, как шагреневая кожа. Мест нет. Особенно для девушки с руками, вечно испачканными в земле, и головой, набитой ненужными сказками о говорящих деревьях.

Лира опустила глаза. В её кармане действительно лежал не носовой платок, а смятый лист с зарисовкой необычного лишайника. Она чувствовала под ногтями едва смытую землю. Она была его дочерью до мозга костей, и в глазах этого мира это было клеймом.