Уроки выживания в агрессивной среде

Урок седьмой. Двигайтесь по течению реки.

УРОК ШЕСТОЙ. ДВИГАЙТЕСЬ ПО ТЕЧЕНИЮ РЕКИ.

Громов ловко орудовал шестом, словно всю жизнь только этим и занимался. Мы с дядей Ваней сидели под тенью веток кустарников, которыми был замаскирован плот с нашей компанией на борту. Впереди раздался характерный прерывистый писк. Зимородок! А вон и он, красавец, летит, бликуя лазурным оперением, стремительно погружается в воду, исчезнув на мгновение в фонтанчике брызг, и снова появляется, крепко зажав клювом трепыхающуюся добычу. Проводив взглядом красивую птичку, заметила, что не себе несет рыболов добычу. На ветке растущей на берегу березки сидит другая птичка. Самочка, ждет своего кавалера, чуть наклонив голову. Самец подлетел к ней и кланяясь преподнес маленькую рыбку в подарок. Прелестница, понаблюдав немного за движениями кавалера, не стала долго томить сердце поклонника, а подползла к ухажеру и благосклонно приняла подношение. Вот и пара образовалась. Зимородки вообще моногамны, поэтому теперь новообразованная парочка будет каждый год прилетать в это место и выводить в своей норе потомство. Правда, бывают редкие исключения, когда самцы заводят несколько семей. Можно сказать - все как у людей. Я вздохнула и покосилась на одного полигамного самца, изо всех сил старающегося очутиться вместе с нами подальше от места происшествия. Солнце уже клонилось к горизонту, чувствовалась прохлада приближающихся сумерек, однако вспотевшему Громову это показалось, наверное, благословением небес.

Дядя Ваня по-своему истолковал мое поведение и, наклонившись к уху, негромко проговорил:

- Ты, девонька, не вздыхай. Такому надо полюбить, тогда остепенится. А так девки-то ему на шею сами вешаются, что ж, отказываться молодому здоровому мужику?

- Может, и остепенится, дядь Вань, только не моя это забота, - с улыбкой пожала плечами я. Мужнина усмехнулся и больше ничего не стал говорить.

Я наслаждалась ветерком, сдувавшим пытавшихся сесть на открытые участки кожи комаров и мелкий гнус. Только сейчас осознала, насколько они меня доставали на берегу. Репелленты мы с собой даже не брали, спасались только народными средствами: в палатке жгли веточку багульника, а руки натирали кашицей из хвоинок можжевельника. Лицо я не рискнула: не хотелось ходить как кикимора болотная, к тому же сетка энцефалитки неплохо помогала, правда, гнус нет-нет проникал под нее, раздражая. Лучше всего помогал багульник, но натереться им было нельзя: ядовитый; мы и в палатку-то заходили только после проветривания, а то наутро есть все шансы проснуться как после жесточайшего похмелья.

Заночевать мы решили прямо на плоту, чтобы подальше отплыть от опасного места, не тратя времени на разбивку лагеря. На ужин у нас еще осталась похлебка деликатесная в котелке, ну а без чая как-нибудь обойдемся. Водичка во фляжках есть и ладно. Плыть в темноте, разумеется, мы опасались из-за вероятности напороться на какую-нибудь корягу, но вот стать на якорь (которым выступил камень, привязанный веревкой к плоту) сочли вполне безопасным. Конечно, наше плавсредство местный медведь мог принять за островок и приплыть порыбачить, например, или передохнуть, но мужчины решили пометить близлежащие заросли рогоза и тростника своей, деликатно выражаясь, 'бобровой струей', чтобы косолапый знал, что место занято. Мне, конечно, было хуже: приходилось причаливать - на плоту справлять нужду было неудобно. Честно говоря, после встречи с медведем страшно одной по кустам ходить, так и казалось, что выскочит из зарослей бурый хищник, а я в таком беззащитном положении. Но попросить Громова постоять рядом почему-то стеснялась. Вот и терпела до последнего, а потом мчалась, уже забыв обо всех опасностях, кроме одной: опозориться перед спутниками.

- Зой, может ты тут, а плоту, а? а мы отвернемся, - предложил Тимофей, когда я в очередной раз попросилась к берегу, все-таки уже ночь на носу, ко сну пора приготовиться.

- И как ты это себе представляешь? - поинтересовалась я.

- Честно говоря, никак, - ухмыльнулся Тим. Но меня неожиданно поддержал дядя Ваня:

- Давай к берегу, мне тоже не мешало бы сходить. Да и можем костерок разжечь, кипяточку сделать, супчик разогреем: холодное не очень хочется хлебать. А потом на плот уже ночевать пойдем. Вон какой мы тут шалашик сделали с Зоей из парашюта - вещь все-таки в хозяйстве хорошая.

- Ладно, давайте. Сейчас, место найдем, где удобнее к берегу пристать, - согласился Громов. Наверное, тоже горяченького захотелось. Ну, или по большой нужде. А что? Все естественно. А те, кто думает, что прекрасные прынцы в туалет не ходят, глубоко ошибаются.

Я повернула руль, а Громов придал ускорение своим шестом, благо, здесь река была неглубокая, особенно возле берега, которого мы старались держаться в своем сплаве. Потом уже на глубоких участках по течению пойдем.

Гоня перед собой небольшую волну, плот стукнулся о землю, прошуршав по песку. Мы наконец оказались на твердой земле, покинув зыбкую деревянную поверхность. Первым делом я побежала посещать близлежащие кусты.

Сидя у потрескивающего костра и сжимая в руках кружку с исходящим паром отваром мяты и молодых листьев березы, я бездумно вглядывалась в черно-синее небо, усеянное брызгами звезд, в ожидании, когда напиток достаточно остынет, чтобы можно было пить, не опасаясь обжечь губы. Ночь была холодной, ясной, что не могло не радовать: дождь нам сейчас был ни к чему. Несмотря на близость огня, кончик носа у меня замерз, и я его отогревала, наклоняя лицо над кружкой, словно окунаясь в горячий пар, поднимающийся от поверхности темного в неверном и скудном свете костра напитка. Мята успокаивала, мысли вязли, неохотно ворочались в голове, словно после насыщенного эмоциями дня наступил откат, и я погрузилась в оцепенение. Мужчины негромко переговаривались, прихлебывая из кружек, что-то решали, но сквозь мою апатию, наверное, ничего не могло пробиться. Веки тяжелели, ноги словно налились свинцом, уже не хотелось двигаться, идти на плот, забираться в импровизированный шалаш из парашютного шелка, укладываться на напитавшиеся сыростью реки и оттого холодные спальники...
Скрип гальки под тяжелыми лапами, горящие охотничьим азартом глаза, в которых читается приговор палача жертве, приближающаяся оскаленная пасть. Я повернулась, чтобы бежать, но оказалось, что мои ноги на краю обрыва, а за спиной приближающийся зверь. От страха и отчаяния зажмурилась и прыгнула... Дернулась всем телом и проснулась. От пережитого ужаса сердце колотилось так, что удары отдавались в ушах набатом. Открыла глаза, переводя дыхание. Темно, над головой нависает полог импровизированного шалаша.
-Ты чего толкаешься?- раздался рядом с ухом хриплый шепот, заглушая самозабвенное кваканье лягушек. Тим. Дядя Ваня, судя по размеренно поднимавшейся грудной клетке, спал.
- Прости,- так же тихо ответила я. - Медведь приснился. А как я тут оказалась?
- Я принес, не хотел будить, ты так спала хорошо. И так тебе досталось сегодня. - Тимофей легонько коснулся волос.- Ты молодец, хорошо держишься.
-Спасибо, что принес. Как я еще с бревна не свалилась.
Громов хмыкнул:
- Я же рядом сидел, успел и кружку твою подхватить, и тебя.
- Молодец. Наш пострел везде поспел. Спасибо и за это.
Громов придвинулся еще ближе и жарко зашептал мне в ухо:
- Спасибо, Зоенька, к губам не приложишь, на вкус не попробуешь...
Я двинула ему локтем в живот.
- Уй! Ты чего дерешься?
- Громов, прекращай свои пикаперские штучки. У меня к ним иммунитет.
- Насколько я помню биологию, иммунитет вырабатывается организмом после перенесенного заболевания,- вкрадчиво промурлыкал Тимофей. Я не стала отпираться:
- Было дело, нравился ты мне в школе.
- И что же?
- Разонравился.
- Почему?
Я пожала плечами:
- Оттолкнула твоя ммм... полигамная натура. Видишь ли, меня не прельщает перспектива стать одной из.
-А перспектива стать единственной? - после паузы спросил Громов.
- Слушай, Тим, давай проясним. Здесь и сейчас я, разумеется, единственная на тыщи километров в своем женском роде. И будь честным: оказалась бы здесь любая другая особь женского пола, ты бы точно также пытался затащить ее в постель, образно говоря. Я знаю, что ты скажешь: один раз живем, может еще и последние дни. Может и так, но я не собираюсь поступаться своими убеждениями из-за чего бы то ни было.