Уроки выживания в агрессивной среде

Урок пятый. Позаботьтесь о пропитании.

Проснулась я от того,что мой нос что-то щекотало. Мне казалось,что я дома, а Мышь снова выбрался из клетки и обнюхивает лицо, задевая кожу своими роскошными усами.

-Мышик, имей совесть, дай поспать,- простонала я.- Если хочешь жрать - там на столе полная миска твоей еды,- и попыталась поглубже зарыться в подушку, но, не обнаружив последней, удивилась, отчего окончательно проснулась и все вспомнила. Открыла глаза. Передо мной сидел Громов с травинкой в руках, которой он, по-видимому, и щекотал мой нос. Воспоминания о вчерашнем разговоре нахлынули на меня, и я зажмурилась. Как хотелось бы, чтобы все это было страшным сном, а я проснулась дома, в своей кровати, собиралась на работу, кормила Мыша... Из сладких мечтаний меня вырвал голос Тимофея:

- Вставай, соня, нас ждут великие дела!

- Нет тут таких! Тут только Зоя! И ее ждет...

- Завтрак! - с этим воплем Громов засунул руки под спальник и принялся меня щекотать. Я, визжа, отбивалась, а этот ... слов приличных нет кто, навалился на меня своим немалым весом и телом, продолжая диверсионную деятельность на моих боках. Наконец, Тимофей схватил мои руки, зафиксировав их над головой, и, нависнув надо мной так низко, что наши губы почти соприкасались, прошептал:

- Встаешшшь?

Его зеленые глаза с коричневыми искорками, отчего они казались оливкового цвета, смотрели на меня в упор, а я завороженно наблюдала, как черные зрачки в них постепенно увеличивались, заполняя почти всю радужку. Причем глаза приближались, и мои губы опалило горячее дыхание, когда Громов с тихим рыком накрыл их своими. Вот целуется этот гад хорошо, не зря столько лет оттачивал мастерство. Поцелуй был как квинтэссенция нежности, которая захватывала в плен мой разум, погружая его в какой-то горячечный омут.

- Дети! Вы завтракать идете? Тимка! Ты там рядом, что ли, пристроился? - голос дяди Вани привел меня в чувство, и я обнаружила, что уже запустила руки в густую шевелюру парня и самозабвенно отвечаю на поцелуй. Спохватившись, я уперлась руками в грудь Тима.

- Я не поняла, ты чего это меня тут целуешь? -прокаркала я, голос звучал хрипло, наверное, спросонья. Откашлявшись, продолжила: - Разве я тебе грубила?

Громов тоже прочистил горло и заявил:

- Еще как! Ты меня Мышом обозвала и отправила жрать из миски!

- Это не тебе, сам прекрасно знаешь, что это я спросонья. И вообще, выпусти меня, нас дядя Ваня заждался. А еще кто-то завтрак обещал!

- Пошли, конечно, а то тебя ветром унесет, - с этими словами Громов скатился с меня и был таков. Нет, ну каков наглец! С ним мне противопоказано рядом находиться. Дома я утром спокойно вставала, творила молитвы, мир и благодать во внутреннем мире, даже на работе меня практически невозможно было вывести из себя. А тут и дня не проходит, чтобы я если не разозлилась, то возбудилась. Все-таки этот парень отрицательно влиял на мое душевное равновесие, еще со школы. Вообще-то он и был моей первой любовью, глубоко и тщательно скрываемой от подружек, даже дневнику я не доверила его имя. Правда, к выпускному я поняла, что ничего мне не светит, да и о его похождениях на любовном фронте всем было известно еще класса с девятого, причем он ни с одной девчонкой не встречался серьезно, так, пойдет в клуб, подцепит кого-нибудь на одну ночь. Еще мальчишкам нашим хвастался, что папуля организовал ему первый опыт. А отец у него не бедный, мог позволить. Все это, конечно, разбивало мне сердце, но последним ударом, после которого я склеивала осколки, был выпускной, когда я в пустом классе обнаружила лежащего на парте Тимофея и оседлавшую его Алиску, мою подругу. Особенно больно это было после того, как Громов весь вечер оказывал мне знаки внимания. Я тихо ушла домой и не брала трубку, когда на входящих высвечивалось 'Гром'. Так мы и потерялись. Периодически я слышала о нем от наших общих знакомых, знала, что он поехал покорять столицу, как и мечтал, стал журналистом, вернее, оператором одной из передач на развлекательном канале.

Размышляя таким образом, я успела привести себя в относительный порядок и умыться в холодном ручье, прежде чем подойти к костру, где ждала миска гречневой каши. Мужчины о чем-то переговаривались.

- Доброе утро, дядь Ваня! Как нога? Не болит? - поинтересовалась я, принимаясь за еду.

- Нормально, жить буду. Давай, доедай быстрее, надо собрать парашюты и выдвигаться.

Я кивнула, молча поглощая кашу.

Солнце уже встало, позолотило верхушки сосен, мазнуло по камышам соседнего берега и разбудило всех птиц в округе. Воздух был свеж, полон аромата хвойного леса и прозрачен. Краем сознания я отмечала красоту этого утра, но мысли мои занимало иное. Опасность, нависшая над нашими головами, не позволяла расслабиться. В другое время я бы закрыла глаза, впитывая музыку природы, ощущая бодрящую терпкость воздуха, но... Но мы с Громовым сосредоточенно обрезали стропы запутавшегося в ветвях парашюта. Работа спорилась, а разговор не клеился. Мне не хотелось говорить с Тимофеем, утренний эпизод напомнил причины, по которым я избегала общения с парнем все эти годы. Влюбленность прошла, обида тоже, но осадок остался. После нескольких неудачных попыток заговорить, на которые я отвечала односложно и нехотя, Громов оставил меня в покое.

Наконец, парашюты мы добыли, лагерь свернули, уничтожили следы своего пребывания и отправились вдоль ручья, благо берег был широким, усыпанным мелкой галькой, по которой было удобно идти. Дяде Ване соорудили костыли, обмотали тряпками, чтобы не натерлись подмышки. Когда мы выдвинулись, солнце было уже высоко, поэтому следовало торопиться, чтобы до наступления темноты уйти как можно дальше. Даже обеду мы уделили всего 15 минут - поели остатки утренней каши, немного передохнули и двинулись дальше. Когда начало темнеть, мы вышли к устью ручья, где он впадал в реку.

Тут мы решили заночевать, потому что дальше смысла не было идти: лагерь в темноте разбивать и готовить ужин - то еще удовольствие. И вовремя остановились: когда мы ели, стало уже так темно, хоть глаз коли.