Усадьба графа Еремеева

Глава 1

Невообразимо странное было видение. Есения шла на рассвете по дороге к поместью Еремеевых, а ветвистые розовые кусты тянулись к ней, прикасались и приглашали в свои объятия. Есения проснулась и, стряхнув с себя остатки ночного сна, подошла к окну — поместье соседей, по-прежнему многолетне-заколоченное, возвышалось над садом, где когда-то посаженные кустарники роз зацветали и распускались каждую весну.

Близился август, а вместе с ним яблочный аромат, витавший в воздухе по всей округе, цветные листья, летающие над крышами Архангельских усадеб и настроение, преисполненное размышлениями, безмятежностью и спокойствием.

Разговоры о прибытии графа Еремеева в поместье пошли в преддверии осени. Есения сначала даже не поверила, усадьба пустовала с того времени, когда она была еще ребенком, а воспоминания о ее обитателях почти что стерлись из памяти. Но приезд Матвея Дмитриевича все ждали, в поселении нужен был доктор, и свет в пустующей и обветшалой усадьбе скоро наконец появился бы вновь.

С наступлением сентября солнце все реже баловало своим теплом и светом, а прохладные дни не позволяли оставить дома осеннюю шаль. В то утро по дороге в школу, куда дети приходили задолго до того, как единственная в селении учительница Есения Павловна переступала порог и, поприветствовав всех, открывала учебники, Есения встретила городничего. Емельян Григорьевич был в приподнятом состоянии духа, какое обычно у него бывало перед местными праздниками, накануне важных встреч, оканчивающихся в последствии застольями, или в ожидании городских вещевых и трапезных привозов.

— Как хорошо, что я вас встретил, Есения Павловна! С прибытием вас поздравляю, очень, очень рад! — И он аккуратно обхватил руку Есении, сделав несколько ободряющих в воздухе чуть заметных движений.

— Да я вроде бы не уезжала никуда? — произнесла Есения и с удивлением и легкой опаской посмотрела на городничего.

— Да я не про вас! — Махнул он сразу ей рукой. — Ну что вы! Матвей Еремеев приехал. В поместье наше заброшенное! — И городничий заботливо взял Есению под руку и пошел вместе с ней по направлению к школе. — Но сейчас он, конечно, спит, отдыхает, а вот когда проснется, то тогда... Ух! — И городничий неожиданно радостно рассмеялся.

— Что тогда? — переспросила Есения и с еще большей опаской взглянула на своего спутника.

— То тогда и навестите вы его. Сейчас никак нельзя, голубушка, отдыхает человек, ну что вы!

Есения остановилась, плавно высвободила руку и, слегка отведя голову в сторону, но не отводя от городничего взгляд, пыталась вспомнить сегодняшнее утро, да и предыдущий день. Если память ей окончательно не изменяла, то она и представление не имела о дне приезда доктора, а уж тем более своем желании его навестить.

— Простите? — только и смогла произнести она, надеясь, что нелепость ситуации все-таки рассеется.

— Да что же вы так задумались, Есения Павловна, сходите, навестите Матвея Дмитриевича, послание от меня передадите. Да и сами, так сказать! — довольно добавил он и кашлянул.

— Что так сказать! — снова поинтересовалась Есения, когда они уже подошли к школе и дети в классе прильнули к окнам.

— Познакомитесь, так сказать, поселение наше покажете, столько лет он здесь не был! Ну все, не буду вас отвлекать, вам и на занятия уже пора.

И городничий провел себе по усам, выпрямился и удалился. Есения же покачала головой и, не дожидаясь пока детвора от нетерпения выбежит на улицу, да и чего доброго, не разбежится по домам, что уже случалось, когда она опаздывала, вошла в класс. Скрипнули деревянные половицы, послышался глухой и шершавый звук мела, и начались занятия.

К вечеру городничий передал Есении письмо, адресованное Матвею Дмитриевичу. Письмо, судя по всему, а точнее, по надписи на нем, носило некий наследственный характер, Есения догадывалась о чем речь, еще до революции старший Еремеев, отец Матвея, владел помимо усадьбы несколькими домами немногим дальше их поселения. В одном из этих подворий и поселился с семьей городничий, Еремееву он исправно платил до поры до времени, а после того, как имущество все оказалось общим, платить, соответственно, перестал, но жить там остался, все-таки за столько лет дом уже стал, можно сказать, своим. Все это он, по-видимому, в письме и изложил, и для смягчения сути дела отправил к Матвею Дмитриевичу Есению.

Это был один из тех дней, что мягко опускаются осенними облаками на долину. Подкрадываясь незаметно, они заполняют густой дымкой улицы, поля, обволакивают сады и дома и затуманивают ум и душу, у некоторых с самого утра, у других ближе к вечеру. Есения находилась в этом состоянии и не с утра, и не с вечера, а постоянно. Ей казалось, что туман, спускавшийся с гор в их долину, уже давно поселился в ней самой, в ее доме, в ее старых и новых книгах, в ее отражении в зеркалах.

Осенняя сухая трава под ногами еще будет влажной до самого обеда, пока не выйдет солнце. Есения уже привыкла к редкими солнечным отблескам в начале осени. Солнце показывалось на небе ближе к полудню, обходило неспешно свои владения, освещая поочередно каждый дом, затем поля и, убедившись, что все по-прежнему и спокойно, уходило обратно, к себе на отдых, за темную завесу густых облаков. Сегодня солнце было начало показываться, да так и не вышло, Есения еще раз взглянула на небо и направилась через поле, в дальний конец поселения, где пустующие имения, уже совсем забытые, никого давно не ждали.

Она держала путь к самому лесу, прямо перед ним тянулись длинные вереницы ежевичных и малиновых опушек, с них еще можно было собрать листья и засушенные ягоды. Так повелось, что собирали лесные ягоды именно там, до самой осени. Правда редко, кто уже ходил туда, пожалуй что, только Есения, да изредка деревенские дети.

На обратном пути, проходя мимо двухэтажной заколоченной усадьбы, она остановилась. Сад перед домом хоть местами уже и был в сухоцветах, но все же еще цвел розами, и влажные бутоны, укрытые листьями от ветра и дождя, тихо покачивались. Она вспомнила детские годы, все здесь цвело, двери в дом были открыты каждое лето, как приезжали хозяева, пока однажды не закрылись все ставни, а вскоре не обветшал и фасад. Пытаясь заглянуть внутрь, приходилось приподниматься насколько возможно, солнце отсвечивало от окон, и детские фантазии превращались в таинственные истории, которые с каждым годом обрастали легендами и вымыслами.