Усадьба леди Анны

Глава 1

Очнулась я не сразу. Сознание возвращалось медленно, будто выныривая из густого, тягучего киселя, который обволакивал мысли, не давая им обрести форму. Первым делом я ощутила толчки — мерные, убаюкивающие, от которых муть в голове становилась только гуще. Меня покачивало, и это было неприятно, словно внутренности мои ехали отдельно от тела, а кости превратились в ледяные сосульки, звенящие друг о друга при каждом толчке.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Веки казались налитыми свинцом. Деревянные стенки, обитые потемневшей кожей, местами протертой до дыр, сквозь которые виднелась труха. Узкое окно, за которым мелькали размытые тени деревьев, сливающиеся в сплошную темно-зеленую стену. Карета. Я в карете. Напротив и рядом со мной сидели люди, но я не могла заставить себя посмотреть на них — лица казались размытыми пятнами, лишенными черт, как маски из папье-маше, забытые ненужным мастером.

Голова… она была чужой. Тяжелой и пустой одновременно, как пересохший колодец, на дне которого не осталось даже мутной воды. Я попыталась ухватиться за хоть какую-то мысль, за воспоминание: кто я? Откуда? Куда меня везут? Но в ответ была лишь звенящая пустота и глухая боль в висках, пульсирующая в такт лошадиным копытам.

Взгляд упал вниз. Между моих ног, зажатый туфельками, стоял саквояж. Потертая коричневая кожа, медные застежки в виде цветков с шипами — на одной из них не хватало лепестка, и острый обломок зиял рваной раной. Мой? Должно быть, мой. Рука сама собой легла на потрескавшуюся ручку, и это движение отозвалось во всем теле странной, щемящей тоской, будто я коснулась не кожи и металла, а чего-то живого, давно забытого и бесконечно родного.

Лошади всхрапнули, карета дернулась и замерла, просев на рессорах так резко, что меня мотнуло вперед. Тишина после стука копыт показалась оглушительной — такой плотной, что можно было резать ножом. Снаружи раздался скрип козел и зычный голос возницы, пропитанный табаком и хрипотой

— Прибыли! Усадьба «Лортвийские розы»!

Название больно кольнуло где-то под ложечкой, вызвав мгновенную тошноту, но не зажгло никакого узнавания. Только холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

— Эй, миледи, — раздалось откуда-то сбоку. Голос был сиплым, равнодушным, как скрип несмазанной петли. — Вам выходить. Приехали.

Я повернула голову. Сосед, закутанный в серый плащ с капюшоном, скрывающим лицо, кивком указал на дверцу. Из-под капюшона виднелся лишь край небритой щеки да впалые бесцветные губы. Он не смотрел на меня, словно я была пустым местом, частью каретного интерьера — такой же неодушевленной, как продавленная обивка.

— Выходить? — мой собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто принадлежал другой женщине, старой и больной.

— Велено доставить. Доставили. Дальше — ваши заботы.

Я кивнула, подчиняясь какому-то внутреннему приказу, не имеющему ничего общего с волей. Тело двигалось само, словно заведенный механизм, в котором застоялись шестерни. Схватила саквояж за ручку — тяжелый, налитой камнями. Открыла дверцу, чуть не потеряв равновесия, и ступила на подножку, ощутив, как тонкие подошвы туфель скользят по мокрому от недавнего дождя дереву, а затем вниз, на утоптанную землю, мгновенно промочившую ноги ледяной сыростью.

Карета тут же тронулась с места, обдав меня пылью и запахом конского пота, смешанным с резкой вонью дегтя. Я даже не обернулась ей вслед — зачем? Меня привезли, словно тюк с ветошью, и выгрузили у этого порога. Я смотрела вперед.

Передо мной возвышался дом.

Двухэтажный, сложенный из дикого серого камня, поросшего лишайником, он когда-то, видимо, был красив. Теперь же казался вызовом этому хмурому небу, налитому свинцом. Окна-бойницы на первом этаже зияли пустотой, кое-где заколоченные досками крест-накрест, похожими на могильные кресты. Крыша на правом крыле просела, словно под тяжестью невидимого груза, и черепица лежала на земле кучами, похожими на осенние листья, только серые и мертвые, покрытые склизкой плесенью. Вокруг, вместо обещанных роз, стеной стоял высокий, по пояс, бурьян, сухой и ломкий, да голые, скрюченные стволы кустарника, больше похожие на скелеты, чем на живые растения. Ни одного цветка, ни одной зеленой травинки — лишь бурая, выжженная чем-то земля да гнилостный запах, поднимающийся от нее, как дыхание из могилы.

Ветер, резкий и холодный, прошелся по моей спине, заставляя поежиться, и я втянула голову в плечи, обхватив себя свободной рукой. Он пронизывал насквозь, этот ветер, добираясь до самого нутра, выстуживая ту смутную надежду, что еще теплилась где-то глубоко внутри. Я подняла взгляд выше, на фронтон. Там, еле различимая на потемневшем камне, виднелась старая резная роза, растрескавшаяся от времени, — от нее осталась лишь половина лепестков, остальные отбиты то ли непогодой, то ли чьей-то злой волей. И уродливый железный флюгер в виде дракона с поджатым хвостом и разинутой пастью, жалобно скрипевший на ветру, и в этом скрипе слышалось что-то похожее на предостережение, на стон, на тихий, бессильный плач.

Я стояла посреди запустения, сжимая ручку саквояжа так, что костяшки пальцев побелели, и чувствовала себя такой же покосившейся и забытой, как эта усадьба. В голове пульсировала одна-единственная, ничем не подкрепленная мысль, пришедшая из ниоткуда: это неправильно. Здесь что-то не так. И дело было не только в полуразрушенных стенах, не в выбитых окнах и провалившейся крыше. Было что-то еще, неуловимое и липкое, что пробиралось под кожу, заставляя сердце биться чаще, а дыхание перехватывать.