Усадьба у хрустального ручья

Глава 1. После трагедии

Ноги мгновенно сделались ватными, перестали слушать меня, и я медленно, спиной поползла по холодной стене гостиной. Из глаз хлынули горячие, удушающие слёзы, а в груди стало так тесно, точно туда забили железный клин. Всего три дня назад мы закопали в сырую землю нашего батюшку, барона Филиппа де Морне. Наш мир рухнул тогда, в ту страшную ночь, когда старый Кузьма, наш кучер, ворвался в усадьбу с горящими от дикого ужаса глазами. Он тяжело хрипел, ловил ртом воздух и кричал на весь холл:
— Госпожа! Госпожа Элизабет! Батюшка ваш… погиб! Насмерть разбился!
Тогда Кузьма, размазывая слёзы по грязи на щеках, путаясь в словах, рассказал, как барон возвращался из проклятого игрального дома. Весь дёрганый, злой, раздражённый до крайности. Он проиграл в тот вечер всё на свете — родовую усадьбу де Морне, вековые земли, до последнего гроша, до последней медной пуговицы. Отец всю дорогу бешено торопил кучера, высовывался из окна, колотил кулаком по деревянной обшивке и кричал дурным голосом: «Кузьма, быстрее! Живей, давай! Поехали скорей, гони, гони!» А дорога шла над самым обрывом. В полной темноте под копыта взмыленных лошадей внезапно выскочило какое-то дикое зверьё — то ли лисица, то ли заяц промелькнул серой тенью. Кони от испуга бешено заржали, взвились на дыбы, карета покачнулась на краю, сорвалась и полетела на дно глубокого ущелья. Кузьма лишь чудом успел спрыгнуть на землю в самую последнюю секунду.
И вот теперь, когда на нас ещё были надеты траурные чёрные платья, а глаза не просыхали от горя, в наш дом безжалостно, без стука припёрлись они. Кредиторы. Липкий, животный страх сковал меня, едва я увидела их дорогие, надменные камзолы и холодные, сытые лица. Старший из них, с тонкими, словно ниточки, губами, брезгливо оглядел потускневшую позолоту на стенах гостиной. Он с сухим, шуршащим звуком разложил на лакированном столе бумаги. Документы. Ровные строчки, синие печати, а внизу — размашистая, дрожащая подпись моего отца.
— Ваша усадьба, сударыня, как и все прилегающие к ней угодья, теперь принадлежат банку и заимодавцам, — чеканя каждое слово, произнёс мужчина. — Барон Филипп де Морне оставил после себя долг, который ваша семья не покроет, даже если вы продадите себя в вечное рабство.
В углу гостиной, сбившись в кучу, стояли наши слуги. У всех глаза были по пять копеек, в них читался дикий, панический перепуг. Наша старая повариха Марта, которая качала меня ещё в колыбели, побледнела так, что её лицо сравнялось цветом с накрахмаленным чепцом. Она в ужасе закрыла рот обеими руками, судорожно сжимая пальцы, словно боялась закричать от открывшейся правды. Вся прислуга понимала: если усадьбу заберут, их просто вышвырнут на улицу без единого гроша.
— Мы даём вам ровно два дня на сборы, — ледяным тоном продолжил кредитор, сворачивая бумаги. — Через два дня мы вернёмся сюда, полностью опишем всё имущество в доме и окончательно заберём усадьбу де Морне под замок. А чтобы вы, милочка, не вздумали тайно вынести отсюда дорогие безделушки, ковры или серебро, прямо сейчас вокруг дома мы выставим вооружённую охрану. Ни одна мышь не покинет это поместье.
Они ушли. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с таким грохотом, будто этот звук отсёк наше прошлое. Я бессильно опустилась прямо на стул, голова раскалывалась, в висках стучала кровь, а из горла вырвался громкий, полный безысходности плач. Я рыдала, закрыв лицо руками. Ко мне тут же с двух сторон подбежали мои младшие сестрёнки. Десятилетняя Анна, бледная, с дрожащими губами, крепко схватила меня за правое плечо, а крошечная восьмилетняя Эмилия, заливаясь слезами и громко шмыгая носом, зарылась лицом в мои колени. Мы остались одни. Круглые сироты. Без дома, без денег, запертые под стражей.
Слуги в углу продолжали испуганно шептаться, нагнетая и без того жуткую атмосферу, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на нас с жалостью и страхом. Марта, заметив это, внезапно расправила плечи и со злостью, громко прикрикнула на них:
— Что вы тут встали, как истуканы?! Ну-ка живо, живо идите по местам и занимайтесь своими делами! Живей! Что, работы мало? Заняться больше нечем в доме?!
Перепуганная прислуга, втянув головы в плечи, торопливо разбежалась по тёмным коридорам усадьбы. Тяжело, со свистом выдохнув, Марта медленно подошла к нашему стулу. Её старые, натруженные руки мелко дрожали, но она изо всех сил старалась казаться сильной. Кухарка бережно, по-матерински опустилась на колени перед нами, ласково коснулась моего плеча и тихо произнесла:
— Элизабет, детка моя… Не плачь, ну же, не надо. Не изводи себя так, не переживай, моя хорошая. Бог не оставит нас.
Я подняла на неё покрасневшие, опухшие от слёз глаза. Паника сдавила мне горло, мешая говорить, я крепче прижала к себе худенькие плечи Ани и Эми и с отчаянием выкрикнула:
— Как мне не плакать, Марта?! Как?! Ты же сама всё слышала! У нас забрали всё! Нас выгонят отсюда через два дня! Куда же мы теперь поедем, Марта? Куда мне вести сестёр? У нас ведь больше никого и ничего нет на всём белом свете!