Уши за косички

Глава 21

Мирай
Сообщить маме, что меня исключают из школы, — всё равно что шагнуть в пропасть, зная что дна не существует. Но кто-то уже толкнул меня туда. Она сидит на диване, лицо спокойное, а в глазах — тихая, глубокая грусть. Телефон в руке, экран всё ещё светится. Директор, конечно. Не стал тянуть: позвонил лично, чтобы доложить о моей «позорной» выходке.
— Прости, мама, — шепчу я, застыв в дверях, не решаясь сделать шаг. Ноги налились свинцом, а сердце сжалось в кулак.
Она поднимает взгляд. В нём нет гнева — только усталость и любовь. Указывает на место рядом.
— Садись, — говорит тихо, почти шёпотом.
Я опускаюсь на диван, сжимаюсь, жду бури. Но вместо крика — объятия. Крепкие, тёплые, как в детстве, когда она прятала меня от всего мира.
— Это ты меня прости, доченька, — шепчет она, гладя мои волосы. — Я испортила тебе жизнь. Не уберегла. Не научила…
— Нет, мам, что ты! — вырывается у меня, ком в горле. — Я сама. Если бы не сбежала тогда из дома…
— Дурочка моя, — она улыбается сквозь слёзы, прижимая крепче. — За косички она пошла мстить…, — усмехается. — Вся в меня, упрямая.
Я прижимаюсь к ней сильнее, вдыхаю её запах — тёплый, родной, как дом. Как же я его люблю.
— Я тоже хороша, — продолжает мама. — Ополчилась на того парня… А ведь ему дали слишком много. Не заслужил он такого, — вдруг признаётся она, и в глазах её вспыхивает вина.
А у меня опять, словно вспышка — картина перед глазами.
Я слышу приговор. Сердце пропускает удар, и от этого толчка поднимаются веки — я смотрю на него.
Он не смотрит на меня. Только на свою маму, которая падает в обморок.
Перед глазами темнеет, сердце будто замирает, воздух застывает в лёгких.
Когда прихожу в себя — всё ещё вижу его, всё ещё смотрю на него.
А он — нет.
Он больше ни разу не взглянул на меня, пока его не увели.
— Мам, можно я дам правдивые показания? — вырывается у меня.
Раз уж она сама начала этот разговор, значит, момент самый подходящий.
— У них апелляция через неделю. Я скажу, что всё вспомнила. Расскажу правду.
Она тяжело вздыхает, чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.
— Дурочка… Раю же подставишь.
— Нет, — я глотаю воздух, будто им можно смыть то, что собираюсь сказать. — Я скажу, что сама… отдалась.
Слова выходят с усилием, обжигают горло, как кислота. Говорить маме такое — всё равно что бросать камни в неё.
— Но… как это бывает в первый раз… для девочки… это было… ну вот так. Тяжело. Больно.
Её лицо темнеет, глаза наполняются болью.
— Тебя и так везде кем только не называют, — голос становится сердитым. — Хочешь сама это подтвердить, оговорить себя?
— Я просто хочу успокоить совесть, мам, — голос дрожит, но я не отступаю. — С этим грузом жить невыносимо. То, что творится в школе — ерунда по сравнению с этим. Перешёптывания, издёвки… всё равно. Главное — чтобы здесь, — я прижимаю ладонь к груди, — наконец-то стало тихо.
Мама молчит, прикрывает глаза, словно пытается собраться с мыслями. Потом глубоко вдыхает, выдыхает и только после этого говорит:
— Ты не знаешь нашу систему, — произносит она глухо. — Пока этот шум не стихнет, ничего не изменится. Всё это специально раскачивают, чтобы отвлечь людей от настоящих проблем.
Вот, к примеру, статья о критическом состоянии ТЭЦ в Экибастузе — никто и внимания не обратил. Через месяц отопительный сезон, люди там замёрзнут, но кому до этого дело, когда всем интереснее — какого цвета костюм был на том парне в суде.
Она делает паузу, в голосе появляется дрожь:
— Я всего лишь хотела, чтобы его призвали к ответственности. Без шума, без всего этого цирка, — Голос срывается и становится громче. — Чтобы проучили за это мерзкое, потребительское отношение к девушкам. Ты ведь не первая, кого он вот так… — мама запинается, тяжело дышит. — Увидел и сразу в постель. Сколько таких! Сколько девичьих судеб переломано. Глупенькие — сами отдаются, поверив в любовь, или под уговорами, под градусом, под наркотой. А потом? Ни один из этих «папиных сынков» не отвечает за свои поступки.
Она обрывает себя, будто осознав, что говорит слишком много. Делает глубокий вдох, выдыхает и уже спокойнее:
— Как только всё уляжется — его отец, депутат, вытянет сыночка из тюрьмы. У них это в порядке вещей, — вновь пыхтит она, не скрывая раздражения.
— Что будем делать со школой? — жалобно скулю, надув губы.
Мама резко поднимает взгляд:
— В школу ты больше не пойдёшь! — голосе стальной, не допускающий возражений, а я и не думаю возражать. Вот только это не решит моих проблем.
— Я всё решила, — добавляет.
— Что именно? — сердце замирает. Что ещё она придумала?
— Договорюсь с одной частной школой. У них онлайн-обучение. Просто для аттестата. Он нужен, чтобы ты поступила в вуз.
— В вуз? — эхом повторяю я, не веря ушам.
— Да. И готовься к IELTS. Ты будешь учиться за границей. Я так решила. Продам дом, чтобы оплатить всё, а сама переберусь к Рае, — говорит вполне серьёзно.
Но я на всякий случай спрашиваю:
— Ты серьёзно? — шепчу и щипаю себя за руку, боясь, что это сон. Но боль подтверждает реальность.
— Когда я была не серьёзной? — мама бросает ироничный взгляд.
— Насчёт заграницы, — хмурюсь, подозревая, что она оговорилась в порыве.
— И я насчёт заграницы! — глаза её вспыхивают. — Зачем тебе техникум, где тебя будут тыкать носом в прошлое? Уедешь — и сразу в мир, где диплом ценится, а не сплетни. Получишь настоящее образование, а не крохи.
— В любую страну? — всё ещё не верю, сердце колотится, как птица в клетке.
— В любую, какую выберешь сама.
— Франция. Париж. Город влюблённых, — выдыхаю мечтательно, и перед глазами уже Эйфелева башня, узкие улочки, запах круассанов по утрам. Я столько раз представляла…
— Не забывай: за знанием едешь, а не за романтикой, — строго, но с теплом в голосе возвращает мама из обрушившихся на меня фантазий.
— Ну, можно и за тем, и за этим, — раздаётся от двери. Тётя Рая вваливается с пакетами, улыбка до ушей. — Париж без любви — что борщ без свеклы.
Я хихикаю, но тут же шепчу маме, прикрыв рот ладонью:
— А как ты с её котами? Ты же их на дух не переносишь!
— Ничего, — так же тихо отвечает мама, подмигивая. — Потихоньку избавлюсь. Мало ли, котяра отравился… или тумбочкой придавило.
— Не-е, ты же не такая! — давлюсь смехом, слёзы на глазах — от счастья , от абсурда.
— Все мы меняемся, когда надо, — усмехается она.
— Кто не такая? Кто меняется? — тётя Рая уже гремит на кухне кастрюлями.
Новость окрыляет. Беды последнего месяца съёживаются, становятся пылью под ногами. Новый старт. Новая жизнь. Без косых взглядов, без шёпота в коридорах. В самом сердце мира, где меня никто не знает.
Но сердце не обмануть. Совесть не дремлет — она бьёт кувалдой по вискам, напоминает о лжи, что висит гирей на шее. Каждая ночь — тот же кошмар: его взгляд, которого не было. Обморок его матери. Моё молчание, которое я выбрала.
Наконец решаюсь. Ноги подкашиваются, ладони липкие от пота. Иду к Зареме. Дверь её квартиры — как портал в ад. Хотя я пришла всего лишь к подруге, а не в зал суда, где будет проходить апелляционное заседание. Но надо с чего-то начинать.
Открывает она сразу, будто ждала.
— Зарем, — выдыхаю, — дай номер Жасулана.