Уши за косички

Глава 27

Даурен
Взгляд Мики вспыхивает, как по щелчку. Ещё секунду назад — ошеломлённая, растерянная, а теперь — чистая похоть, животная, без тормозов. Глаза мутные, скользят по накачанной груди, широким плечам, рельефу мышц — всё для неё. Жрёт зрачками, как стриптизёра на приватном шоу: оценивает, глотает, тонет в своей похоти. Голодная сучка.
Воздух густеет, пропитанный её ароматом — парфюм, алкоголь и этот приторный запах возбуждения, мой личный опиум. Он не просто заводит — он сносит крышу ко всем чертям.
Зелье Азы начало своё действие: оно разжигает в ней пламя, которое скоро превратит её в покорную, умоляющую шлюху у моих ног, готовую на всё, лишь бы я утолил её похоть. Ещё немного и эта сучка будет ползать, лизать, умолять, чтобы я её трахнул, грубо, до крика, до слёз.
— Явился, наконец? — шипит она, голос дрожит от злости и похоти одновременно. — Где ты, мать твою, шлялся целую неделю?!
Я хмыкаю. Ничего себе предъява! Да, охренеть просто! Она смотрит на меня, как на блудного мужа, вернувшегося от любовницы за пачкой презервативов.
Кошусь на неё, пытаясь понять, какую ядерную хрень Аза ей впарил. Предупреждал же: ничего тяжёлого, идиот!
Ладно, раз уж цирк в разгаре, подыгрываю:
— Уже соскучилась, крошка? — шепчу тихо, растягивая слова, с ядовитой усмешкой.
— Конечно! Ты меня уже неделю не трахал! — вскидывается она, будто я её личный вибратор на батарейках, который сдох и неделю не мог сам себя починить.
Теперь и мне любопытно: это эффект новой экспериментальной дури Азы или чисто её собственная дурка под действием алкоголя? Я наблюдаю за ней, всматриваясь в лицо, мимику, дыхание — частое, прерывистое; щёки горят, губы мокрые, глаза стеклянные, будто она в астрале.
Твою же мать! Дежавю какое-то! Блаженной улыбки, как у умалишённой, только не хватает — и будет точно как пять лет назад.
Но на этот раз всё будет под контролем. Под моим контролем.
— Скажи-ка, милая, — мурлычу мягко, приседая у края кровати и протягивая руку к её ступне. — А когда мы с тобой в последний раз трахались? — аккуратно стаскиваю туфлю, пальцы скользят по коже — гладкой, тёплой, как шелк.
Кто бы мог подумать, что этой ночью я стану психологом? Карателем — да, судьёй — возможно, но никак не копателем в помойке её подсознания.
— Как когда? В прошлое воскресенье, ушастик! — фыркает возмущённо. — Из-за тебя опоздала на работу. Опять, — подает вторую ногу, — Знаешь что, ушастик, если меня уволят из компании, ты найдешь мне работу, понял? Всё из-за твоего питона в штанах! — бормочет, как обиженная девочка, которую подружки не взяли играть.
Подозреваю, Аза вновь намухлевал со своим. Теперь оно не только вызывает похоть, но и развязывает язык, разжигая фантазии. Алхимик хренов! Сколько баб он так уложил? Будто без этого они бы не раздвинули ноги.
— И что же мы такого натворили в прошлое воскресенье, что ты опоздала? — продолжаю шептать, как змей искуситель, стаскивая вторую туфлю и впиваясь пальцами в ступню. Мну мягкую плоть, изящные косточки пальчиков, скользя по изгибам и растягивая мышцы. Она тихо стонет, откидываясь на подушки, и я чувствую, как её тело тает, словно на солнцепёке.
— Ох, ушастик, — выдыхает, голос хриплый, мокрый от блаженства. — Какой же ты классный! Трахаешься как бог, целуешься — отпад, но я всё равно поеду к бабке Фариде. Пусть отворожит тебя. Перестань мне сниться, слышишь?
Снюсь, значит… Неделю назад пришёл к ней во сне и трахал её, как хотел. Да я уже сам себе завидую — себе, ночному гостю её снов. И, похоже, это не единственная тайна, которую мне предстоит раскрыть.
Мика, как под сывороткой правды, слова сыплются без фильтра:
— Это то зелье, что я подсыпала тебе и сама выпила. Всё из-за него, — бурчит она раздражённо.
— Зелье? — подползаю ближе, ложусь рядом, на бок, подпирая голову рукой. Готовлюсь слушать последнюю сенсацию, а она переворачивается на живот, подставляя мне свою почти голую спину.
Я развязываю тонкий узел на шее, отбрасываю завязки в сторону. Пальцами откидываю спутанные пряди, прижимаюсь губами к тёплой коже — вдыхаю её запах, свой личный опиум, сладкий и одуряющий. Она вздрагивает, съеживается от щекочущего поцелуя и тихо хихикает.
— Что за зелье? — шепчу хрипловато, проводя языком по мочке уха. Она сжимается сильнее, изгибается, но не отстраняется — ей нравится, я чувствую. Ладонь скользит по спине, вниз, по нежной, белоснежной коже, почти прозрачной, вдоль цепочки позвонков — каждый как жемчужина под пальцами. Такая хрупкая, утончённая, почти эфемерная, словно фарфоровая куколка, которую хочется… сломать. В постели. Ещё тогда, пять лет назад понял, что меня ведёт от её изящности. Зацепила, сучка. Конкретно зацепила.
— Приворотное зелье. Ах… — выдыхает она, когда мои губы касаются плеча. Дрожит, блаженствует. — Зарема купила у гадалки, чтоб приворожить Жасика, а я подсыпала тебе — хотела, чтобы ты сдох от поноса. За косички мстила.
Откровения приобретают оборот круче детективного порно-триллера. Трахнуть её хочется до чёртиков, до потери пульса, но исповедь мелкой вруньи интригует сильнее любой виагры.
Я нависаю над ней, целую спину медленно, жадно, втягивая ноздрями солёный привкус кожи, смешанный с её духами — тяжёлый, цветочный, как запретный плод. Дыхание рвётся, штаны трещат по швам, член пульсирует, рвётся наружу. Готов сдохнуть прямо здесь, сейчас, лишь бы вогнать его в неё — грубо, до упора, до хруста позвонков, но сдерживаюсь — рано ещё умирать, игра только начинается.
— Расскажи, ты хотела меня убить? За косички? — шепчу вкрадчиво. Губы скользят по шейному позвонку, вниз, между лопатками, оставляя влажный след.
— Да не убить! — фыркает она, извиваясь в подо мной. — Бабка Фарида сказала, что если смешать зелье с алкоголем или антибиотиком, получается термоядерная смесь от запора. Я просто хотела, чтоб у тебя уши отвалились от поноса.
Просто хотела она, детский лепет какой-то, который вызывают только усмешку. Мелкая мстительница, чёрт возьми.
— То есть, ты подсыпала приворотное, чтобы я срал как пулемёт?— пытливо переспрашиваю, проводя языком по лопатке. Чувствую, как она вздрагивает. — Или всё же хотела приворожить, потому что с детства сохла по мне?
— Да, нет! Я не сохла по тебе! — возмущённо кипит, — Я тебя ненавидела, ушастик! — шипит, слегка поворачивая голову. — Это Зарема влюбилась в Жасика по уши и хотела его приворожить. А я стащила её зелье, добавила в него таблетки, которые оказались от аллергии, а не антибиотиками и кинула его в банку пива. Знай, ушастик: ты чуть не сдох благодаря мне. И выжил тоже благодаря мне и маме.
— Ну, спасибо, моя спасительница! — усмехаюсь, — Благодаря тебе и твоей маме я сначала впал в кому, а потом загремел в тюрьму. Значит, твое откровение про детскую любовь — чистый пиздеж?
— Ну, конечно, Ушастик! — хихикает она. — Я тебя из тюрьмы хотела вытащить.
— Почему не сказала правду? Что между нами ничего не было? — рычу тихо, спускаясь ниже вдоль позвоночника. Пальцы скользят по её бокам, сжимают талию.
— Потому что не могла! Потому что подвела бы тётю Раю, — бормочет с сожалением.
Тетю подводить нельзя — это святое! Понятно. А вот почему я ей снюсь — это уже ребус покруче. Пальцы добираются до поясницы, стягивают молнию, разводят края платья, как театральный занавес, и вот они: два сочных, упругих бугра, идеальных, как грех, который не прощают.
— Так я тебе снюсь? — уточняю и прилипаю губами к одному, потом к другому, оставляя невидимую печать: посасываю, покусываю — метка моя, на всю ночь.
— Угу, — мычит она, как провинившийся ребёнок, голос дрожит, тело выгибается навстречу.
— Часто? — рука задирает платье снизу, ладонь ложится на внутреннее бедро — гладкое, горячее, как расплавленный шёлк. Двигаюсь выше, медленно, чувствуя, как она растворяется под пальцами.
— Раньше — каждую ночь, теперь реже. М-м-м… — стон срывается, когда кончики пальцев касаются влажной киски. Трусики — жалкая полоска, уже насквозь промокла. Отодвигаю ткань в сторону, растираю её влагу по набухшим лепесткам, по всему, что дрожит и просит большего.
— Безобразие! — шепчу с наигранным возмущением, но голос хрипит от желания.— Надо возвращать график на место. Неужто твой француз вытеснил меня?
— Какой француз? Нет у меня никакого француза, и ты это прекрасно знаешь, — с кошачьей грацией она перекатывается на спину, раздвигает ноги шире, бесстыдно, как уличная шлюха, приглашая к сладкому. Глаза Мика всё ещё полуприкрыты, губы приоткрыты в предвкушении.
— А жених твой? — я не отпускаю, пальцы скользят внутри неё медленно, глубоко, с ленивой тщательностью, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг них — горячие, пульсирующие, жадные. Каждый толчок вызывает лёгкий, непристойный хлюпающий звук, и ещё больше влаги, стекающей по моей кисти.
Сладкая.
Подтягиваюсь выше и всматриваюсь в её лицо. Всё так же: веки прикрыты, зрачки скрыты под ними. Она видит меня во сне, где я — её любовник.
— Он мне не жених, — шепчет она в экстазе. — Он мой босс, которого я попросила… стать женихом на вечер… только на вечер… — почти мычит от удовольствия, ресницы трепещут бабочками, дыхание рваное, прерывистое, губы стонут сами по себе.
— Маленькая лгунья, — не выдерживаю, впиваюсь в её рот жадно, хотя затыкать его — последнее, чего хочу. Вкус губ такой сладкий, как запретный плод, медовый, с привкусом лжи. Хочу высосать всё — её вкус, её язык, всю правду до дна.
— Ммм… — стонет она протяжно, когда я отрываюсь на миг, чтобы глотнуть воздуха. Веки всё ещё прикрыты, лицо в блаженстве: щёки пылают румянцем. — Никто не целуется как ты, ушастик. Ни один француз, клянусь…
— И много у тебя их было? — почти рычу, голос хрипит от внезапной, необъяснимой ярости в груди.
— Много, ушастик. Целых три.
— Так ты там чё, с армией французов перецеловалась?— усмехаюсь, убирая резко руку и оставляя её ни с чем. Она хнычет в протест. Жалобно, как котёнок, которого оттащили от миски с молоком.
Медленно стягиваю с неё платье, обнажая грудь — идеальную, полную, соски набухли, как спелые ягоды. Губы припадают сами — жадно, без разрешения: посасываю, покусываю, тяну зубами, пока она не выгибается дугой, не стонет громче.
— И трахают они так же виртуозно, как я? — спрашиваю между делом.
— Не знаю, Ушастик, — выдыхает она прерывисто, грудь вздымается, соски — ещё тверже и трутся о мои губы. — Я с ними только целовалась… Хранила тебе верность, как дура…
— А в поцелуях, значит, не хранила? — рычу и впиваюсь в её губы с яростью, кусаю нижнюю — не нежно, а как пёс кость, чтоб запомнила, кто хозяин на эту ночь. Наказываю эту мелкую шлюшку за каждый “французский” язык, который она сосала.
Она стонет в мой рот — не просто стонет, а хнычет от боли и наслаждения. Её язык выскальзывает навстречу, мокрый, горячий, жадный, будто неделю голодала по моим губам. Я сосу его, тяну, кусаю кончик — пусть поплачет, маленькая лгунья, пусть запомнит.
С чавкающим звуком отрываю губы от её рта — на секунду, только чтоб глотнуть воздуха и бросить с ухмылкой:
— Будешь ещё мне изменять в поцелуях
— Заткнись и целуй, Ушастик… Никто… ммм… не умеет… как ты… Всё , не тяни! Давай займёмся этим, пока я не проснулась.
Мика, как змея извивается на кровати, вылезает полностью из платья, скидывая его в сторону.
— Напомни мне, милая, чем мы занимаемся в твоих снах? — дразню её, оттягивая момент.
— Ушастик, ты издеваешься? — шёпот переходит в гневный хрип. — В монополию, блин, играем! Ты безжалостно и безвозвратно захватываешь все мои стратегические объекты. Ну же, — хнычет жалобно, — сними трусики, — её пальцы тянутся вниз, но я не даю им дотронутся до ткани. Скидываю и прижимаю к матрасу ее запястья.
Я сам.
Хочу её до безумия, до звёзд в глазах, но эта игра в вопрос-ответ — лучшая любовная прелюдия в моей жизни, острее любого секса.
— Какой объект я захватываю первым? — спрашиваю, склоняясь к тонкой полоске её кружевных трусиков, хватаю зубами и тяну вниз. Медленно, как будто разворачиваю подарок, который купил себе сам.
Жизнь преподнесла урок, что женские трусики надо снимать аккуратно.
Глубоко вдыхаю с них запах её возбуждения, такой сладкий, животный, с нотками ванили и мускуса. Пихаю их в карман брюк — мой трофей, на память.
Теперь она голая. Совсем. Ноги раздвинуты широко, приглашая отведать вкус её бутона.
— Самый важный, Ушастик, — шепчет она, поглаживая пальцами разбухшие лепестк. Раздвигает их нежно, срывая все тормоза, снося последние остатки выдержки.
Я, как голодный подросток, быстро стягиваю с себя штаны, трусы, высвобождая своего пульсирующего гиганта из тесного заточения.
— Давай быстрее, лиши меня девственности в очередной раз, — мычит она, голос срывается в мольбу, бёдра дёргаются навстречу. — Как ты это умеешь… только ты…
Стоп. Тормоза. Я замираю, как вкопанный, мозг выдает красный флаг, белый кирпич, все знаки «капец», а гигант в панике от промедления. Это маленькая сучка считает себя девственницей? Во сне? А наяву — что? Неужели всё, что она заливала мне тут — такая же сонная фантазия как и её девственность? И этот босс французский никакой не жених на вечер, а настоящий её трахальщик?
Ни одному её слову не верю — ни единому, мать её! И есть только один способ проверить это. Радикальный.
Хватаю её за бедра, одним рывком дёргаю на себя, так, что она, с визгом влетает в меня. Закидываю её ноги себе на грудь и со всей дури загоняю гиганта по самые яйца, одним мощным толчком, без прелюдий, без жалости.
— А-А-А-А! — она не визжит, не орёт, а включает сирену воздушной тревоги. Уши закладывает так, что они готовы отвалиться. Добилась же, сучка, своего — я почти оглох.
Замираю на месте, не двигаясь ни на миллиметр, потому что понимаю: внутри была преграда. Не преграда, а, железный занавес. Берлинская стена, блин. И она либо рухнула, либо гиганта кастрировала навсегда.
Потому что боль неимоверная, но такая сладкая, такая умопомрачительная, что глаза сами закрываются от накрывшего волной кайфа. А когда открываю...
Мозг мигает всеми знаками «game over», «кирдык», «нам хана». Мика смотрит на меня расширенными глазами, зрачки как блюдца. В них чистый ужас, шок.
Проснулась?
Самый пикантный момент выбрала, чёрт возьми!
И что мне теперь делать?
Ну же, детка, закрой глазки, спи дальше, дай папочке выполнить миссию, как в твоих порочных снах! Только не ори, пожалуйста, не вой как сирена — я и так оглох, а в соседних номерах, наверное, уже вызывают полицию.