Уши за косички

Глава 29

Даурен
Сижу на полу у края кровати, как жалкая дворовая псина под ржавым забором, мечтающая о маленькой косточке. Осталось только жалобно заскулить в пустоту.
А Мика спит мертвецким сном, бурчит что-то во сне, уткнувшись носом в подушку. Наверное, опять видит меня и упрекает за ведьм на метле.
Ох, как же тянет нырнуть в неё снова, в этот тугой, мокрый кокон чистого порока, почувствовать, как он обхватывает, сжимает, пульсирует вокруг моего ствола.
Но трахать спящую — это уже полное дно. Как и под наркотой, впрочем. Хотя за последнее ни капли стыда — ночь с ней стоит всей этой грёбаной совести. Готов швырнуть мораль в мусорку, как использованный гандон и ещё раз повторить с ней это.
Не хочу уходить. Хочу прижать её к себе, обнять так, чтоб рёбра хрустнули, уткнуться носом в её волосы, вдохнуть запах и вырубиться вместе. Но вместо этого хватаю телефон и пишу Азе.
«Бл…, Аза, она вырубилась на хрен», — пальцы пляшут по экрану, дрожат от злости и стояка, который встал колом от одной мысли про её тугой кокон. «Что делать?!!» — цепляюсь за надежду, что этот фармацевтический гений подскажет, как вернуть её в то сладкое полусонное состояние, где она стонет и раздвигает ноги.
«Все, брат, сворачивай лавочку», — прилетает его ответ, как удар в печень. Бешусь в секунду, кулак сам сжимается. Расставаться с моей спящей красавицей? Иди в жопу! Я не готов. Ложусь рядом, обнимаю её тёплое, обмякшее тело, вдыхаю этот проклятый аромат — мой личный опиум. Хочу сомкнуть веки, урвать хоть часок сна. Но телефон вибрирует, сука, как назло. Голосовое от Азы:
«Бля, Даур, ты там живой? Этот педрила наконец-то трахнул шлюху. Я ему фотки членов показал — якобы отрубленных мною за пидорство! Но теперь он готов сдохнуть, чем повторить. Вырубаться не собирается ни в какую. Давай сворачивай свою вендетту, мать её. Он уже карту от номера ищет, пришлось подкинуть обратно в карман, чтоб не спалиться».
Хочу укрыть голую Мику, но навожу камеру.
Я не псих. Не маньяк. Хотя уже хрен знает. Сам ни в чём не уверен.
Знаю только одно — мне это нужно. Как глоток воды в пустыне. Как доза наркоты. Как всплеск дофамина, что бьёт в мозг ярче оргазма.
Клик и фото полностью обнажённого тела, без цензуры, в моей галерее. Ещё один клик — и сладкая киска крупным планом, влажная, помеченная моим наследием. А ведь я просил когда-то. Теперь взял сам.
Завершаю фотосессию и укрываю её одеялом — мягко, как бабочку в шелковистый кокон, чтобы ни один коварный сквозняк, ни порочный, влажный воздух больше не коснулся её кожи, ещё тёплой от нашей близости.
Целую в губы, как в последний раз — жадно, будто высасываю остатки вкуса, — и отползаю в душ.
Вода хлещет, обжигает. Смываю всё: липкий пот, что склеил нас в одно целое, её приторный запах, сладкий, как ваниль и грех, следы поцелуев, что пылают, как раскалённое клеймо, и это дурацкое, секундное затмение в мозгу.
Смеюсь над собой. Над этим помутнением в голове, в сердце, в паху. Чёрт, я же влюбился почти. Почти!!!
Врубаю ледяную струю — аж зубы стучат, но башка проясняется. Никакой любви. Только звериные рефлексы. Холодный расчёт. Я хотел её — месть, похоть, первобытный зов, похер. Сейчас не имеет значения, что это было. Трофей взят. Получен. Теперь можно выдохнуть и послать её к чёрту. Туда ей и дорога, этой лживой маленькой сучке.
Меня отпустит, я знаю. Сколько баб я бросал после одной ночи? Десятки. Выкидывал из головы, как ненужный файл. Имена, лица, запахи — всё забывал. И её забуду. Выкину. Легко.
Вырубаю кран, как и поток мыслей о ней. Всё! Её больше нет для меня. Как и меня для неё.
«Если это случится — вычеркну тебя из своей жизни».
Вычёркивай. Случилось.
Капли стекают по груди, по животу, по яйцам — как последние остатки памяти. Хватаю полотенце и вытираю всё: тело, мысли, её. Обматываю бёдра, толкаю дверь и встреваю в косяке.
Француз сидит на краю кровати спиной ко мне. Плечи дрожат — то ли от холода, то ли в истерике. В одной руке — пустой бокал, допил шампанское Мики. В другой — телефон. Бормочет по-французски тихо, но я слышу каждое слово.
— Прости меня, Поль… пожалуйста, прошу тебя, прости, — он хнычет, сопит, ревёт, как баба в мелодрамах мамы. — Ты не представляешь, каким грязным я себя чувствую. Какую мерзость в себе ощущаю. Я… я переспал с женщиной, — горько прям надрывается. — Я изменил тебе, Поль.
Меня буквально рвёт на куски. Тошнит так, что аж желчь в горле. Аза, сука, был прав на все сто — этот француз чистой воды педрила. Вонючий, мерзкий, сраный гомик.
Он встаёт, шатаясь, идёт к столу, наливает шампанское и залпом херачит новую порцию зелья Азы.
Ходит по комнате взад-вперёд, медленно снимая с себя одежду — рубашку, брюки, даже трусы. Сбрасывает всё на пол, затем подходит к кровати и камнем падает на матрас. Замирает, как труп.
Мика даже не шелохнулась. Хотя матрас нехило пружинил, словив такую тушу.
Присматриваюсь: оба лежат как мертвецы в морге. Выхожу, быстро накидываю одежду — рубашка, штаны, всё на автомате, — но слышу стук в дверь. Телефон мигает: входящее от Азы.
«Ты в номере? Открой дверь»
Лечу к двери, открываю — и сразу накидываюсь:
— Какого хрена ты его выпустил, идиот?
— Он свалил, пока я в сортире сидел, мне теперь не срать из-за него? — огрызается Аза, вваливаясь внутрь и прямиком в спальню. — Видел тебя, красавчик? — подмигивает мне.
— Нет, не видел. Допил шампанское Мики и вырубился, как свет.
— А чё голый? — окидывает француза взглядом, как мясник тушу.
— А я знаю? — срываюсь от злости. — Приперся, разделся догола и вырубился.
— Ну всё! Значит, надолго, часов 6–7 точно будет дрыхнуть без задних ног. Как бревно, — даёт заключение, провидец хренов.
— Да я уже не верю твоим «часам», гений алхимии! Ты сказал дать шампанское через три часа, а она откинулась уже через час.
— Ну бывает, — пожимает плечами, — каждый организм индивидуален, не ной. Этому я вырубающее впаривал, а он от возбуждающего вырубился, — задумчиво смотрит на французское тело. — Чё с кабаном будем делать? — вдруг спрашивает.
— С каким ещё кабаном?
— Одноклассник её, — кивает в сторону Мики. — Он там тоже вырубился посреди сеанса сексотерапии, прямо на шлюхе, прикинь! — усмехается сам. — Потому что хлестал с Микой одно шампанское.
— Ну пусть дрыхнет дальше.
— Ты дебил? Нельзя его оставлять в том номере. Следы заметать надо.
Думаю лихорадочно, мозги кипят, шестерёнки крутятся. Тащить его в машину, а потом куда? Дать выспаться в багажнике? Или в реку? На скамейку в парке? Камеры везде, да и гемора много.
— Ладно, тащи его сюда. В гостиной бросим.
— Ага, щас, только крылья прицеплю и полечу! — фыркает Аза, доставая телефон из кармана. — Я и так спину надорвал, пока твоего педика на привязи держал, как циркового медведя. Смойся, если не хочешь, чтоб пацаны тебя засекли. Ты же официально в Астане, мистер Икс.
О моём нахождении в Алматы знает только Аза. Для всех я в Астане, прилечу завтра с родителями на свадьбу Жаса, белый и пушистый, никого нетрахавший, само собой.
— Я в гардеробной, — кидаю ему и ныряю за дверь.
Смотрю сквозь щель: Биля и Жорик тащат голую тушу кабана-одноклассника. Сами пьяные в хлам — шатаются, еле ноги волочат, матеря хряка за то, что на свет родился. Проходят в гостиную и затаскивают его в спальню.
Идиоты!
Нет бы бросить на диван, на пол, под стол, у порога оставить, а они его на кровать — прямо между Микой и голым французом. За ними плетётся Дастан — несёт одежду кабана.
Жду, когда свалят. По опухшим рожам видно — выжаты, как лимон. Пить, жрать и учить француза, как «жарить баб» — тяжёлое, неблагодарное дело. Но не спешат, черти. Стоят и пялятся на спящую троицу.
— Мужики, у меня идея! — вдруг расплывается Жорик в хитрой улыбке.
— Чё ещё за идея? Пора сматывать удочки! — Дастан уже на низком старте.
— Ща, подожди, — Жорик подходит к кровати со стороны Мики и пялится на её лицо. Внутри у меня закипает — если лапать начнёт, вылечу и врежу ему.
— Прости, красавица, — ехидно хихикает он, — но тебе не повезло. Твой жених и любовник решили быть вместе. Навсегда.
Жорик перелезает через неё на середину кровати и толкает кабана на бок лицом к французу.
— Парни, помогайте! — командует. — Толкайте его, — кивает на француза. — Пусть в обнимку спят.
— Не, Жора, ты нелогично мыслишь, — заплетающимся языком бормочет Биля. — Они же педики, значит, один должен отвернуться в другую сторону.
Во дебилы! Стоят с задумчивыми рожами, как философы на симпозиуме, и решают, как «правильно» уложить двух уродов для идеальной сцены.
— У этого член больше, — Дастан кивает на француза. — Значит, он «шип».
— А этот — «паз», — ржёт Биля и бросается помогать Жорику переворачивать кабана на другой бок, лицом к Мике.
Парни толкают француза на бок плотно к кабану, закидывают его лапу на кабана, а лапой кабана прижимают её — для убедительности. Что всё взаимно.
— Вот теперь картина ясная, — хихикает Биля, довольный шедевром.
— Последний штрих! — вдруг подключается Аза и достаёт из кармана презерватив.
Во-о, дебил!!!
— Ты серьёзно? — ржёт Жора. — Реально наденешь на его член? — указывает на француза.
— Не, круче! — Аза натягивает резину на свой палец.
Идиот! Только ему могла прийти такая «гениальная» идея!
Аза протискивает руку между кабаном и французом и пихает презерватив в задницу кабана.
— Аза, поглубже! — подначивают эти дебилы, тихо хихикая.
— Всё! Сваливаем, мужики, — говорит Аза, закончив свою подставу. — Вы идите, я руки помою и выйду. Не ждите. Сам доберусь.
Он идёт в ванную, а парни уходят, матерясь и шатаясь.
Выхожу из укрытия, последний раз окидываю взглядом Мику. Спит блаженным сном, как ангел. За окном уже раннее июльское утро, естественный свет заливает её безмятежное лицо — всё ещё детское, невинное.
Знаю, поступаю подло, оставляя её с ними. Вообще оставляя её. Но назад дороги нет. Что сделано, то сделано. План нарушать нельзя.
— Пошли, — Аза тянет меня к двери. — Надо ещё к секьюрити зайти. Он ждёт. Стирать записи, подчищать хвосты, подгонять время. Вендетта удалась, Монте-Кристо! — хлопает меня по плечу.