Уши за косички

Глава 30

Мирай
Веки мои словно залиты свинцом — тяжёлые, неподъёмные, намертво прилипшие к глазам. Опять я в плену сонного паралича. Не могу ни пошевелиться, ни крикнуть, ни вырваться из этой помойной ямы, в которой нахожусь. Вонь невыносимая, и если я не проснусь, то задохнусь в затхлом и гнилом воздухе, который порывами находит на меня с каким-то странным звуком, похожим на храп. Мужской храп. Не мамин.
Страх впивается в меня ледяными когтями, холод пробирает до костей, и я понимаю: это не просто сон. Это хуже.
Собрав всю волю в кулак, я рывком распахиваю глаза — и мир замирает. Нет, он рушится!
Прямо передо мной, в сантиметрах от моего лица, — рожа Имашева. Его лицо, покрытое щетиной, рот приоткрыт, и именно из него извергается помойная вонь.
Закрываю глаза и натягиваю одеяло на нос, нет, на голову — лучше нырнуть полностью под него. Удаётся не сразу, так как я буквально запеленала себя в него.
Сейчас посчитаю до трёх, открою глаза, вынырну из своего кокона — и окажется, что он мне приснился.
Да, да, он мне приснился.
Подумать только — Имашев в моей постели. Или я в его. Ну надо же такому присниться.
Один, два… восемь, девять, десять.
Медленно открываю глаза — и не просыпаюсь, сон продолжается: храп Имашева никуда не исчезает. Он всё ещё доносится сквозь одеяло. А под одеялом вонь уже совсем другая. Какая-то приторная, специфичная, её невозможно описать словами. Она въедается в ноздри, липнет к рецепторам, как химический дым от смеси отбеливателя, ванили, миндаля и селёдки. Желудок сжимается от отвращения, а мозг на грани срыва, осознавая, что эта вонь исходит от моего тела.
Я голая, и то, что я вижу, — это уже не сон, это хуже эротического триллера. На внутренней стороне бёдер тянутся следы: густые, перламутрово-белые разводы, подсохшие по краям до прилипших корочек.
А между ног такая боль, будто кто-то вбил кол прямо туда. Руки тянутся вниз, чтобы вытащить этот кол, но находят лишь запёкшиеся следы крови и…
Нет! Нет! Только не это! Такой сон мне не нужен.
Лучше вынырнуть. Сейчас же.
Рывком сбрасываю одеяло с головы — и снова вижу Имашева. Он не просто лежит рядом, он лежит голый и в обнимку с кем-то. Чья-то рука обнимает его. И это рука не женская.
Я тихонько приподнимаюсь, чтобы увидеть того, кто лежит на нём, и замираю. Это Питер. Тоже голый.
Хочется расхохотаться. Заржать в голос, до слёз, до икоты. Но смех застревает где-то в животе, превращается в ком. Я не дышу. Рот медленно, сам собой, открывается — как у рыбы, выброшенной на берег. Глаза распахиваются всё шире, и вот оно — осознание. Холодное. Тяжёлое. Как удар в солнечное сплетение.
Это не сон.
Это происходит.
Прямо сейчас.
Прямо здесь.
Имашев шевелится. Глаза его открываются — мутные, красные, с расширенными зрачками. Он смотрит на меня. Сначала не понимает. Потом — скользит взглядом вниз, по своему телу. По обнажённой груди. По животу. По…
Он вздрагивает. Рука его тянется к моему одеялу — инстинктивно, хочет отнять его и прикрыться им.
— НЕТ! — взвизгиваю я.
Вылетаю из кровати, но ноги путаются в одеяле, и я падаю — с грохотом прямо на ковровое покрытие. Локоть ударяется о прикроватную тумбу, боль пронзает до костей, но я даже не чувствую. Только ужас.
— Чё за хрень тут творится?! — хрипит Имашев.
Голос его грубый, пропитый, прокуренный и ошарашенный. Он стряхивает с себя руку Питера и резко приподнимается, прикрывая ладонью своё причинное место. Поворачивается ко мне спиной, чтобы посмотреть, кто к нему жмётся сзади. И тут я вижу нечто ужасное: из его задницы торчит презерватив.
Я задыхаюсь.
Глаза вылезают из орбит. Ладонь затыкает рот, чтобы тот не выдал оглушительный крик.
Медленно опускаю её и хриплю:
— Имашев…
— Какого… хрена?! — орёт он, видя Питера.
Рустем пятится на коленях. Назад. Прямо на меня. Голые ягодицы с висячим презервативом неумолимо приближаются. Ещё чуть-чуть — и он рухнет. Всем весом. На меня. На моё лицо. На мою жизнь.
— ИМАШЕВ! — кричу я, и голос срывается на визг.
Я пытаюсь отползти, как гусеница, в своём коконе. Но скользить по ковролину невозможно.
Я не дышу.
Я не моргаю.
Я просто смотрю, готовясь стать мясной начинкой между булками Имашева.
Он замирает. На самом краю кровати. Ноги его свисают, пальцы касаются пола. Он резко разворачивается — и вот он, весь, передо мной. Голый. Красный. Злой. Глаза — как у быка перед корридой.
— Твою мать, что здесь произошло?! — рычит на меня. И опять эта вонь из его рта. Морщусь. Хотя у самой не лучше. Перегар бьёт со всех сторон.
— У тебя там… сзади… — хриплю я, кивая на его зад.
Он не понимает. Поворачивается. Тянет руку назад. Пальцы нащупывают, хватают и вытаскивают презерватив.
Глаза его расширяются. Зрачки — как чёрные дыры. Он смотрит на него в своей руке, затем на Питера, опять на руку, на меня, снова на презерватив и роняет его. На кровать. Шарахается, как от дерьма. Пятится к изножью. Начинает лихорадочно рыться в вещах. Трусы, носки, брюки. Напяливает всё криво, наизнанку, задом наперёд.
Я понимаю, что ничего не понимаю. Ничего не помню. Память — как выжженная плёнка. Последнее, что всплывает: он приглашает меня на танец, после того как его отшила Дарина. Что было потом — тайна, покрытая мраком.
— Бля, всё, надо завязывать с бухлом! — нервно бурчит Имашев, натягивая второй носок. — Кому-нибудь скажешь — убью! — угрожает мне пальцем.
— Что скажу?! — взрываюсь я. — Что здесь было?! Ты хоть что-нибудь помнишь?!
— НЕТ! НИЧЕГО! — ревёт так, что вены на шее вздуваются. — Пил, танцевал с тобой, а потом — белая пелена! Как будто файл стёрли, мать его!
Он почти одет. Рубашка наизнанку, пуговицы не в тех петлях. Кидается ко мне. Указывает пальцем — прямо на презерватив и шипит в лицо:
— Ты ничего не видела, поняла?! Меня здесь не было!
Не заправляясь, с растрёпанными волосами, он бросается в гостиную, а потом:
БАМ!
Входная дверь захлопывается с такой силой, что воздух в комнате вздрагивает, как от взрыва. Стены дрожат, портьеры почти колышутся.
И в этот момент Питер открывает глаза.
— Мика? — голос его хриплый, сонный. Он моргает. Пытается сфокусироваться на мне.
Я поднимаюсь на колени. Одеяло сползает с плеч, и я не даю ему скользить вниз. Удерживаю. Окидываю взглядом кровать… замираю.
Это не кровать.
Это картина маслом: презерватив из задницы Имашева, а чуть дальше, там, где он лежал — пятна. Красные. Белые. Высохшие в такую же корочку, что и у меня на бёдрах. И, кажется, вонь от простыни такая же, что и от меня. Я уже не маленькая девочка, чтобы не понимать, что это.
«Неужели с Имашевым?» — ладонь резко прикрывает рот, не давая этой мысли вырваться наружу.
Все следы, кровоподтёки, вонь, как из ада порока, красноречиво орут о моём падении.
Низком падении.
Господи. Что делать?
Утопиться в ванной?
Выброситься в окно?
Или просто исчезнуть?
— Мика, что здесь произошло? — Питер хлопает ресницами, как ребёнок, увидевший монстра под кроватью.
Он смотрит на простынь и осознаёт, что мы просто проснулись в одной комнате.
— Мы с тобой переспали? — в ужасе произносит он.
Я молчу.
Лучше уж с Питером, чем с Имашевым.
Киваю. Медленно. Как робот.
— Я ничего не помню, Питер, — хриплю, мотая головой.
— Я тоже… — он хмурится, роется в памяти, как в мусорном баке. — Последнее… я был Шреком. Но… — он машет головой, — этого не может быть.
Какие-то внутренние силы заставляют меня встать. Ноги будто не мои, дрожат, как у новорождённого оленя, колени подгибаются, но всё же подчиняются. Держат меня. Мне хочется уйти, бежать отсюда так же, как и Имашев — не оглядываясь.
Но сначала…
— Питер, я в душ, — выдавливаю я, отворачиваясь.
Не могу смотреть на него. В его глаза, в которых вижу не только ужас, но и отвращение.
Поворачиваюсь спиной и двигаюсь к ванной. Ползу, как приговорённая, таща за собой это проклятое одеяло, ставшее саваном моей души.
Запираюсь.
Сбрасываю одеяло.
Оно падает на пол тяжёлым комом, как груз.
В душ!
Рывком включаю воду. Горячую. Обжигающую. Пар валит столбом, стёкла мгновенно запотевают. Вода бьёт по лицу, по плечам, по груди. Смывает с меня всё, но я всё равно чувствую себя грязной, вонючей, липкой до омерзения.
Соскабливаю, соскребаю — мочалка в руках жёсткая, как наждачка. Тру до крови. До боли. До крика.
Кожу. Грязь. Позор.
Но ничего не уходит. Всё остаётся на мне, внутри меня, в каждом нервном окончании.
Плачу. Рыдаю. Бью кулаком кафель, стекло.
Как?!!
Как я могла вляпаться в это дерьмо?!
Как это вообще произошло?!
Переспала с Имашевым?
А потом пришёл Питер.
И тоже переспал с ним?
С Имашевым?
Бред! Кошмар. Конец света.
Хочу выжечь это из памяти.
Из тела. Из души. Но оно остаётся.
Внутри. На коже. В запахе.
В боли между ног.
Я стою под душем, пока вода не становится ледяной.
Пока слёзы не кончаются.
Пока не остаётся только пустота.
Тишина. Только капли стучат по поддону.
Накидываю халат. Белоснежный, махровый, чистый. На своё грязное, порочное, падшее тело.
Выхожу и вижу зарёванного Питера. Сидит на краю кровати. Всё ещё голый. И держит в руке телефон.
— Поль… — хрипит Питер. Голос ломается. — Он… он окончательно бросил меня.
Протягивает телефон.
Я беру. Смотрю на экран — чат с Полем.
Последнее сообщение от него:
«Иди к чёрту, Питер. Забудь обо мне. Навсегда.»
Взгляд цепляет сообщение выше.
Голосовое и отправлено в 3:40.
Не спрашивая разрешения, нажимаю на него.
Голос Питера подавленный. Он плачет, почти в надрыве, признаваясь Полю, что переспал с женщиной.
С женщиной?! То есть со мной?!
Что вообще здесь происходило?! Втроём на этой кровати?!
Мой мозг готов взорваться, он в агонии, но всё же судорожно начинает соображать: «Надо посмотреть камеры видеонаблюдения. Как и во сколько мы пришли в номер? Поодиночке, как приличные люди? Вдвоём, романтично спотыкаясь? Или втроём, заранее сговорившись устроить оргию века и перетрахать друг друга по полной программе? А вдруг нас было больше — целый батальон, и я просто не в курсе, кто ещё там оторвался по полной?!!!»
Хватаю телефон, пальцы дрожат, набираю ресепшн.
— Здравствуйте! Мой… э-э… жених, Питер ван Дир… потерял бумажник.
— Клац-клац, — в ответ.
— Он… клянётся, что оставил его на столе. Мы… м-м… подозреваем, дверь не захлопнулась, и кто-то ночью… заглянул.
— Так… секундочку, — щёлкает клавишами девушка на ресепшене. — Хотите камеры?
— Да! — вырывается у меня слишком громко. — То есть… да. Нам нужно знать, во сколько мы… пришли в номер. И не… не зашёл ли кто-то после.
— Поняла. Проходите в службу безопасности, посмотрите с дежурным.
— Можно прямо сейчас? — мой голос срывается.
— Уточню у менеджера. Не вешайте трубку.
Пауза кажется вечностью. Всё внутри меня трясётся. Сознание отказывается воспринимать это как реальность. Ноги ватные, но держатся, и это чудо.
— Можете подойти, — наконец голос. — Охрана проводит. Возьмите паспорт или ключ-карту.
Беру себя в руки — силой, через «не могу». Начинаю лихорадочно искать свою одежду. Платье — вот оно, скомканное в углу, помятое до неузнаваемости.
— Питер, приводи себя в порядок, я ненадолго, хорошо? — ору в панике, а паника от того, что я не могу найти свои трусы. Мои любимые чёрные, кружевные стринги.
Заглядываю под кровать — там пустая бутылка. На кровати под подушками — нет их. В тумбочках — ничего. В гостиной — даже и не пахнет ими.
Где же они?
Паника нарастает от немыслимой мысли, что я сняла их где-то вне номера.
Мамочка моя! А вдруг я занималась этим в лифте, или в углу банкетного зала, или под столом?
Я в истерике!
— Питер, ты не видел мои трусики? — в отчаянии спрашиваю у него.
Но он не слышит.
Схватил подушку, уткнулся лицом, плечи трясутся. Рыдает.
— Питер, прошу, — хочу его успокоить, хотя сама на грани.
Для него это — катастрофа.
Переспал с женщиной. А я — с мужчиной.
Неужели мы прошли с ним это посвящение, о котором он говорил?
А Имашев?
Только камеры могут подсказать, что у нас тут произошло.
Пока Питер убивается от горя в подушку, напяливаю платье и без трусов бегу к ресепшен.
Через пять минут мы уже в комнате видеонаблюдения, наполненной десятками мониторов.
Ребята из охраны прокручивают назад запись камеры на этаже. На час ночи.
— Звука нет, — предупреждает один из них.
И вот: двери лифта открываются, я и Имашев выходим оттуда как два алкаша, шатаясь и смеясь, прижимаясь друг к другу. Останавливаемся у двери в номер. Открываем, и тут Имашев то ли толкает меня, то ли я сама, спотыкаясь, влетаю в номер. Имашев за мной. Дверь закрывается. Время 01:40.
Питер появляется в коридоре в 01:59. Через двадцать минут. Имашев всё ещё в номере, и только Господь знает, чем мы там с ним занимаемся.
Питер заходит, и больше из номера никто не выходит.
До 10:36.
Имашев вылетает из номера как ошпаренный.
Прошу парней просмотреть записи до этого момента. Может, Питер был с какой-то другой женщиной, не со мной?
Через какое-то время, в длиною в вечность, они находят его на террасе. Он сидит с Азаматом и его сворой. Затем в 01:57 встают и всей гурьбой вваливаются в лифт.
Нет, до входа в номер Питер не был ни с кем.
Посматриваю записи в банкетном зале. На всех я с Имашевым и чуть ли не в обнимку. А Питер с этими волками.
Становится ясно: он пришёл в номер и переспал со мной. А потом с Имашевым. Или сначала с Имашевым, а потом со мной, или у нас была…
Мне становится плохо… в глазах темнеет, а дальше — ничего.
Прихожу в себя уже в номере. Охрана вызвала скорую.
— У вас упало давление, — говорит женщина-врач, проверяя пульс. — Ничего страшного, просто перенервничали. Сейчас придёте в себя.
Она убирает тонометр в свой чемоданчик.
— Глубже дышите. Когда последний раз ели?
— Не помню… вчера, наверное.
— Сейчас сделаю укол, и полегчает. Потом обязательно перекусите что-нибудь.
Перекусить? Чувствую, что кусок в горло не полезет. В таком состоянии не то что кушать, жить не хочется.
Врачи уходят. А Питер всё ещё потерянный. Смотреть на меня не может. Или не хочет. Впрочем, как и я на него.
— Я хочу поменять билет, — вдруг говорит он. — Хочу улететь первым же рейсом. И желательно один, — добавляет.
Я его понимаю. Сама хочу покинуть эту гостиницу, город, страну. Но лететь сегодня нет сил.
— Питер, до твоего рейса осталось пять часов. Навряд ли есть рейс до Стамбула раньше, чем этот. Ты лети им, а я вылечу завтра, хочу побыть с родными.
Он молчит, согласен. Лишь бы не видеть больше меня.
— Прости, что всё так вышло, — едва произношу и наконец-то начинаю плакать в надрыв, отворачиваюсь к спинке дивана. Хочется уткнуться в неё лицом и никогда больше не разворачиваться.
Дома быть многословной и рассказывать о том, как прошла свадьба — НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ. Говорю честно:
«Перебрала шампанского, голова раскалывается». О душе, разумеется, умалчиваю.
Мама хмурится, но трагедию не устраивает — просто кивает в сторону моей комнаты. Даёт возможность уединиться.
Ночь выдаётся бессонной. Я ворочаюсь, пытаюсь разобраться в себе: как вообще дошла до такого? До этого дна. И это даже не дно. Это глубже. Это конец меня — как человека, как личности, как всего, к чему стремилась.
Утром решаю пойти к тёте на приём. Она врач, она поймёт, поддержит. Но в дверях клиники ноги сами разворачивают меня назад. Даже ей, с её мировым отношением ко всему на свете, стыдно признаться в таком позоре.
Бреду по городу без цели, пока не останавливаюсь на мосту. Внизу — поток машин, проносящихся с гулом. А в голове только одна мысль:
«ПРЫГНИ! И КОНЕЦ МУЧЕНИЯМ»
Бросаю взгляд на горы. Они стоят там, как всегда: белые шапки сияют, как бриллианты в закатном свете. Даже в июле они неизменны. Чистые. Непорочные. Вечные.
А я — грязная.
Горы молчат. Они не судят. Но я чувствую: мне нельзя на них смотреть. Нельзя осквернять своим взглядом.
Опускаю взгляд и лечу вниз.
ЭТО КОНЕЦ!