Уши за косички

Глава 41

Мирай
Даурен утыкается носом в шею Санжара так, будто нашёл там портал в нирвану. Делает вдох — долгий, почти трепещущий — и едва слышно хрипит:
– Тысячу таких вдохов каждый день… нет, десять тысяч. Это не запах. Это чистый опиум. Мирай, пожалей меня, я же теперь жить не смогу без этого запаха.
Он говорит это так искренне, что внутри у меня всё сжимается. На его лице — странная смесь: глаза полуприкрыты от кайфа, а в уголках губ — тоска, будто он понимает, что это счастье временное и ему не принадлежит.
Я инстинктивно отстраняюсь. Не резко, но твёрдо. Его пальцы на долю секунды впиваются в меня сильнее — рефлекс, мужской инстинкт —держать, обладать. А потом разжимаются, медленно, виновато.
— Знаешь, как я мучился, когда племяш в Америку свалил? — продолжает он. — Он слюнявчик оставил. Я… иногда нюхаю его. Но запаха почти не осталось.
Я растерянно опускаю взгляд, не знаю, как реагировать: ещё несколько минут назад, в машине, он был сильным, уверенным, почти властным… а теперь — вот такой, уязвимый, обделённый детским запахом, почти несчастный.
— Прости, — тихо говорит он. — Если задел тебя. Давай по новой: всё, что было — похоронили. Я не буду тебя пугать, душить, преследовать. Какого ещё подвоха ждёшь от меня? Ничего не будет. Ты же не передумала работать у меня?
Я сглатываю, втягиваю воздух глубоко, чтобы собраться.
— Даурен Гилимович…
— Даурен. Просто Даурен.
— На работе — Даурен Гилимович, — упрямо повторяю я.
Он усмехается и поднимает ладони в знак капитуляции.
— Хорошо. На работе — как хочешь.
— Если… если ты действительно предлагаешь работу без какого-либо злого умысла… — я запинаюсь, потому что он, конечно же, именно сейчас решает приподнять эту чёртову бровь. Ту самую, которую я мысленно уже сбриваю, а потом приклеиваю обратно, потому что без неё он, сволочь, выглядит ещё лучше.— Без подвохов, чтобы отомстить за прошлое… тогда я согласна.
Я тяну руки к Санжару, но этот предатель даже не думает спрыгивать ко мне.
Даурен тяжело выдыхает. Но в голосе уже не раздражение и не усталость, а что-то основательное, мужское:
— Мирай. Моё предложение серьёзное. Абсолютно. Никакого злого умысла. Если бы ты была мужиком — да! Тогда бы я тебе врезал за ту подставу. Чисто по-мужски. Но ты — женщина. И ты мать вот этого чудо-карапуза, от которого я просто без ума.
Он смотрит на Санжара так тепло, с такой нежностью, что кажется, что это почти любовь… почти, а потом передаёт мне его.
— Мне правда нужен человек, который владеет не просто английским, а экономическим английским. Специфическим. Для работы с иностранными компаниями. Их отчёты, акты сверки, письма — это отдельный вид мазохизма для моей бухгалтерии. Когда я говорил о компенсации, я имел в виду это — твою помощь в моей работе.
Он замолкает. Просто смотрит. Без давления. Мужчина, который не оправдывается — но объясняет. И даёт словам осесть в моём мозгу тяжёлым, уверенным фундаментом.
— Если хочешь, — продолжает он всё так же ровно, — я скину тебе документы на почту. Их уже на следующей неделе надо будет подписать. Посмотришь, прикинешь. Не понравится — скажешь «нет», и мы забудем.
Он достаёт телефон, проводит пальцем по экрану и вскидывает бровь — явно увидел шквал пропущенных. Я почти уверена, что все от Дарины.
— Давай так, — поднимает на меня глаза. — Я запишу твой номер, маякну, а ты мне кинешь почту.
Диктую цифры. Он набирает, нажимает вызов. Тишина.
— Сбрасывает, — сухо констатирует.
— Ой, точно… — я хлопаю себя по лбу, будто только что вспомнила, что у меня вообще есть телефон. — Он в кармашке коляски.
Наклоняюсь, достаю. Экран вспыхивает, и вылезает целая стена пропущенных от Заремы. Даурен набирает снова. И опять тишина.
— У тебя старый номер? — спрашиваю, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Да. Тот же.
— Понятно, — бурчу про себя, открывая контакты, нахожу его имя… и нажимаю «разблокировать».
Он усмехается. Не злорадно, не обиженно — просто так, как мужчина усмехается, когда ему всё становится яснее, чем женщине хотелось бы.
А я… я краснею. И ненавижу себя за то, что уже не могу ничего изменить.
— Тебе завтра позвонят из отдела кадров, — говорит он, уже открывая дверь машины. — Сообщат, какие документы нужны для приема на работу. Это формальность. Не к спеху. Выходи, когда будет удобно.
— Я выйду послезавтра, — отвечаю, усаживая Санжара в коляску и затягивая ремешок. — Документы — примерно представляю. Завтра как раз пройду медосмотр. И… скинь документы. Мне самой интересно посмотреть. Вдруг не потяну.
— Ты потянешь, — говорит он так уверенно, что я на секунду верю. — Я не сомневаюсь.
Он садится в машину, заводит мотор, перед тем как тронуться, скользит взглядом по Санжару и уезжает. Без лишних слов, без прощаний.
Я стою ещё секунду, глядя вслед чёрному внедорожнику, потом разворачиваю коляску и иду не к подъезду, а к детской площадке, чтобы спокойно поговорить с Заремой. Сажусь на лавку и набираю её.
Она отвечает мгновенно, и её крик бьёт прямо в ухо:
— Мирай! Даурен ещё с тобой?!
— Нет, он только что уехал. Подбросил нас до дома и уехал. Прости, что не попрощалась…
— Вот он гад! — орёт она. — Жасулан из-за него в больнице!
— Что?! — у меня всё внутри обрывается. — Как в больнице?!
— Этот козёл Имашев избил его! Прямо в ресторане! Как бешеный бык накинулся! Руку сломал, нос разбил, у него сотрясение, ушиб почки… — она задыхается, плачет так, что буквально захлёбывается на каждом слове.
— Зарем, я сейчас подъеду. Адрес какой? — хриплю.
— Сызганова, травматология, четвёртый этаж, — бросает и отключается.
Я вскакиваю, хватаю коляску, почти лечу к подъезду, цепляясь колесом за бордюр. Чудом не опрокидываю сына. Внутри всё колотится. Чувство вины жжёт где-то в горле, а в голове вспыхивают слова Дарины: «…от тебя сплошные проблемы».
Семь лет назад уже была драка, и закончилась она сначала больницей, а потом тюрьмой.
Я врываюсь домой, даже не разуваясь, оставляю сына на пороге.
— Потом объясню! — кричу маме и несусь обратно вниз — во двор, к дороге.
А там — всё. Ловушка захлопнулась. Час пик алматинских пробок — как бетонная плита. Сорок минут я «еду», но на деле просто стою. Ползу. Дёргаюсь. Дышу через злость.
Звонок. Зарема.
— Зарема, я в пробке! — говорю, как только нажимаю на приём.
— Мирай, всё нормально, — её голос уже более спокойный, но всё ещё дрожит. — С Жасуланом всё хорошо. Гипс наложили. Сегодня понаблюдают, завтра выпишут. Я сейчас еду к Диане, она в участке. Ей плохо, как бы глупостей не натворила.
— Что? О чём ты?
— Она беременна. Хотела сказать Рустику после банкета. Романтический вечер устроить. А тут такое. Его забрали менты. Она за ним. У неё же папа прокурорский, позвонил, и её пропустили к Рустику. Она там в кабинете следователя всё сказала… а он, прикинь, что этот урод выдал? Мол, не женюсь и вообще ДНК буду делать. Она теперь плачет. Говорит, аборт сделает.
Я ахаю от ужаса. Мир на миг проваливается куда-то вниз.
— Зарем, давай я тоже подъеду, — голос дрожит от тревоги.
Она диктует адрес РОВД — и, к моему облегчению, он оказывается куда ближе. Таксист молча меняет маршрут.
— Даурен приехал в больницу? — спрашиваю.
— Приехал, — недовольно фыркает она. — Нет, ну ты только посмотри на него! Путы он нам порезал! Устроил драку, подставил Жасика под удары, а сам свалил по-английски.
— Из-за чего они подрались?
— Да кто его знает? — Зарема снова заводится. — Имашев как ненормальный орал на Жаса. Про какую-то запись мычал в бешенстве. Я вообще ничего не поняла. Жас — тем более. Даурен говорит, что они просто писсуар не поделили, представляешь? Писсуар, Карл! В сортире их десять штук стоит в ряд, как белые рояли, еще столько же унитазов. Ссы — не хочу! Но нет, этим двум альфа-самцам приглянулся именно ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ, видимо, с золотым напылением внутри и личным благословением папы римского.
Машина тормозит у серого здания, и я сразу замечаю Диану. Она сидит на лавочке в сквере напротив РОВД. Зарема тоже подъехала, подходит к ней, обнимает. Диана плачет, прижимается к Зареме… но, увидев меня, мгновенно напрягается. Её взгляд колючий, едкий — словно пытается остановить меня, заставить исчезнуть.
Но я подхожу. Медленно. Близко.
— Диана, — говорю тихо, — я знаю о ребёнке. И я здесь не для того, чтобы злорадствовать. А чтобы сказать: не делай аборт. Пожалуйста. Это решение ты потом себе никогда не простишь.
Она резко вскидывает голову, губы дрожат.
— А тебе какое дело? — голос хриплый, злой. — Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? Он из-за тебя сегодня взбесился! Это правда, что твой ребёнок от него?
Слова режут, наносят удары, но я не подаю виду, как мне больно.
— Да, правда! — говорю твёрдо, даже не моргнув.
Зарема прикрывает рот ладонями, ноги подгибаются, и она оседает на скамейку рядом с Дианой.
— И это самое великое счастье в моей жизни, — продолжаю я чуть громче. — Смысл. Свет. Воздух, без которого я просто перестала бы жить.
Делаю паузу, собираюсь.
— Я предложила Рустему отказаться от ребёнка в обмен на мой отказ от алиментов. Я ничего от него не требую. Наоборот…я хочу, чтобы его не было в нашей жизни.
— А чё мне сказала, что от другого? — хрипит Зарема в шоке.
— Я никому не собиралась ничего говорить, — устало отвечаю. — Рустем сам всё понял. Отрицать было бы бесполезно.
Перевожу взгляд на Диану.
— Ты думаешь, он бросился мне в ноги и благодарил за сына? — я едва заметно усмехаюсь, горько, безрадостно. — Он пришёл… чтобы посмеяться надо мной. Но мне всё равно. Пусть смеётся. Ради сына я готова простить ему всё. Но только простить. НЕ подпускать. Ни к себе. Ни к сыну.
Диана поднимает на меня глаза — и я вижу, как внутри неё что‑то ломается.
— Рустем хочет признать твоего ребёнка, — выдыхает она глухо. — А от моего отказаться. Он не хочет жениться на мне — говорит, западло брать в жёны «после другого мужика». Хотя именно он был моим первым… ещё в школе. — она сглатывает, слова причиняют ей боль. — А тебя считает «чистой, непорочной». Хочет жениться. Даже к Даурена приревновал. Думаю, поэтому они и подрались.
— У меня ничего нет ни с Дауреном, ни с Имашевым, — раздражённо выдыхаю. — Честно, я думала, драка была связана с тобой. Ты ведь встречалась с Дауреном.
— Встречалась, — хмыкает в ответ. — И иногда мне казалось, что он был со мной… из-за тебя. С каким-то странным интересом слушал, когда речь заходила о тебе. Я думала — ненавидит. А сегодня поняла: нет. Ты ему нравишься. Поэтому и работу тебе предложил.
Я делаю глубокий вдох и медленно опускаюсь рядом с ней.
— Диана… сейчас разговор не обо мне. Я не собираюсь ни выходить замуж, ни заводить романы. У меня маленький сын, и каждую свободную секунду я хочу тратить только на него, — делаю паузу, затем продолжаю. — Меньше чем через год ты поймёшь меня. И будешь ужасаться своим мыслям об аборте так же, как я — тому…, что хотела покончить с собой.
Обe вскидывают головы и ошарашенно смотрят на меня. Их лица белые, как мел.
— Не такая уж я «чистая» и «непорочная», — говорю жёстко. — Я изменила своему жениху Питеру… потому что Питер «изменил» мне с Азаматом и его бригадой, — выдаю с сарказмом, но усмехается только Зарема. — Я ведь и с Питером переспала. И пока он не сделал тест ДНК — я не знала, от кого мой сын.
От такой откровенности обе будто застывают. Даже не дышат.
А я продолжаю — потому что иначе не получится. Потому что если уже открылась, то до конца.
И рассказываю всё.
Как стояла на мосту, держась за перила, и думала, что прыжок — единственный выход.
Как потеряла работу.
Как узнала о беременности и о коварном плане человека, которого считала другом.
Как бежала из Франции практически без вещей, с рюкзаком и страхом быть пойманной.
Как начинала жизнь в Стамбуле — с нуля, с чистого листа и пустых карманов.
Как выживала там. Как разрывалась между работой и грудным ребёнком.
Каждую деталь. Каждую боль.
И чем дольше я говорю, тем шире становятся их глаза.
— Ну и сволочь же этот Питер… — восклицают обе в конце.
Я делаю вдох, выпрямляюсь и заканчиваю:
— Диана, не смотри ни на кого. Рожай своего ребёнка.
Она кивает. Не уверенно, не вдохновлённо — но кивает. Уже что-то. Уже шаг. Обещает, что попробует поговорить с родителями.
— Спасибо тебе, Мирай, — произносит тихо, почти шепчет. — И… прости за всё, что было в школе.
— Забудь, — отмахиваюсь мягко. — Проехали.
Она опускает взгляд, мнётся.
— Я ещё и Даурену столько гадостей про тебя наговорила…
Я пожимаю плечами. Мне нечего ответить. Не «благодарить» же за антирекламу.
Диана прикладывает ладонь к животу и тихо добавляет:
— Жаль, что мой ребёнок не от него. Но… — она тяжело вздыхает, — Даурен даже не дал мне такого шанса.
Я поднимаю бровь.
Она понимает мой вопрос без слов — и тихо договаривает:
— Он слишком осторожный. Никогда не позволял себе ни малейшего риска. Всегда всё контролировал. Не знаю, то ли характер такой, то ли просто… не хотел детей от меня. Или вообще не хочет детей.
Она коротко, резко вздыхает, будто выталкивает из груди нечто личное.
— Лишь однажды, после вашей свадьбы, Зарем, он напился так, что вообще не соображал. Первый раз его таким видела. Я… воспользовалась моментом. Но всё равно ничего не вышло, — выдыхает с сожалением. — И вообще в ту ночь он называл меня другим именем. То ли Мия, то ли Мира… или Мила — невнятно мычал. А ещё… — уголки её губ поднимаются, будто ей самой смешно, — просил называть его «ушастиком».
Мы застываем на секунду. А потом Зарема раздается громким смехом.
— УШАСТИКОМ?! Серьёзно?! — она почти захлёбывается.
— Ага, представляешь, — Диана тоже чуть смеётся, впервые за вечер.
— Ну и кадр, — Зарема, вытирает слёзу. — Попробуй назови его так в жизни — он тебя в асфальт закатает.
Мы поднимаемся с лавочки и идём к дороге ловить такси — смеёмся сквозь всё, что сегодня произошло, о чём говорили и вспоминали. Горько, хрипло, но смеёмся.
Зарема, не останавливаясь, продолжает шоу, пародируя грудным басом:
— Дааа, малышка, назови меня ушастиком, я сейчас кончу…
И тут же писклявым:
— Ах, ушастик, какие у тебя большие уши, я сама сейчас кончу.
Мы с Дианой буквально складываемся пополам прямо на тротуаре. Прохожие обходят нас, как трио сумасшедших.
Я вытираю слёзы и, не успев прикусить язык, спрашиваю:
— А почему, кстати, не получилось? Не те дни?
Диана фыркает, уже совсем без горечи:
— Да дни были идеальные. Только наш великий контроль-фрик даже в коме умудрился проснуться в самый последний момент, выдернул своё хозяйство и… аккуратненько слил весь мой шанс прямо мне на живот.
Зарема орёт от смеха, хлопает себя по бедру. А я… улыбаюсь, но улыбка вдруг становится какой-то деревянной.
Потому что в голове мгновенно вспыхивает картинка: тёмная спальня, смятая простыня, Диана под ним, он — пьяный, расслабленный… и внутри будто иглой кольнуло. Тонко. Остро.
Ревность?
Нет.
Зависть.
*****
Почтовый ящик полон вложений — целая папка финансовых документов.
Отправитель: компания «Turan Global Supply», корпоративная почта, не личный адрес.
Я открываю файлы и сразу понимаю, с чем имею дело: отчёты, накладные, платежки, сверки. Всё то, с чем я работала у Питера. Моя стихия.
Уходит около двух часов, чтобы разобраться. Сначала сортирую документы: по датам, по типу, сверяю платежи с банковскими выписками.
Нахожу пару расхождений. Исправляю, пересчитываю, корректирую.
Далее перевожу документы на казахский и дублирую на русский, чтобы всё было понятно и удобно.
В конце составляю сводку: движение средств, небольшие замечания, предварительный отчёт о возможных ошибках и рисках.
Когда закрываю ноутбук, понимаю — а я снова обрела себя в профессиональном плане.
Утром, за завтраком, после того, как я рассказала о случившемся с мужем Заремы, объявляю о работе. Имя работодателя, разумеется, не уточняю, только название компании.
Мама и тётя не только радуются, а прям вздыхают с облегчением. Настроение сразу поднимается и обе начинают суетится вокруг стола, накладывают, подливают, пододвигают, словно обслуживают будущего «кормильца».
Выясняется, что проходить медосмотр необязательно: пять тысяч тенге — и готовый бланк со всеми подписями специалистов уже в кармане. Тётя берёт это на себя, звонит кому-то, и тот обещает, что через два часа всё будет готово.
— Слушай, у меня первая запись в 12:00, — предлагает она. — Поехали в торговый центр, купим что-нибудь на первое время: юбка, пиджак, блузка. Туфли.
Я соглашаюсь без сопротивления: выбирать одежду — не моё. Раньше этим занимался Питер, теперь буду полагаться на вкус тёти.
— Куколка, красотка моя, — тётя чмокает меня в щёку и запрыгивает в машину. — Удачи! — машет она рукой и уезжает.
А я стою перед стеклянным фасадом бизнес-центра напротив торгового центра — в новом деловом костюме, с папкой, где аккуратно сложены диплом, медосмотр и справка о несудимости. И не знаю, что делать: войти или нет?
Мозг орёт: «Ты же сказала, что выйдешь на работу завтра».
Сказала. Но я не думала, что дожить до этого «завтра» окажется так трудно.
Пока я колеблюсь, раздаётся звонок с незнакомого номера.
— Мирай Саматовна? — голос приятный, женский, очень вежливый.
— Да, — отвечаю растерянно.
— Меня зовут Надежда Маратовна, я — начальник отдела кадров компании TGS. Даурен Гилимович попросил срочно подготовить приказ о вашем приёме на работу. Можете сфотографировать удостоверение личности и скинуть в WhatsApp?
Я невольно поворачиваюсь к стеклянным дверям. На них — логотип компании. Тот самый.
— Надежда Маратовна… я, собственно, уже здесь. Прямо перед вашим офисом стою. Можно подняться прямо сейчас?
В трубке — короткая пауза, а потом тёплая, почти радостная нотка в голосе:
— Конечно, Мирай Саматовна. Заходите. Мы вас ждём.
Через десять минут я уже подписываю трудовой договор.
Надежда Маратовна — приятная женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с огненно-рыжими волосами — подробно объясняет: график с девяти до шести, обед с часу до двух, корпоративная медстраховка, квартальные премии. Говорит спокойно, уверенно, будто убаюкивает.
Затем она сама предлагает проводить меня до кабинета. Она ведёт меня по коридору, по пути представляя коллег: лёгкое рукопожатие, тёплые улыбки, имена, которые я тут же стараюсь запомнить. Всё происходит быстро, но без суеты, будто меня здесь уже ждали.
Мы заходим в кабинет, и первое, что бросается в глаза, — огромные панорамные окна. За ними весь юг города и белоснежные пики гор, будто нарисованные. Вид настолько красивый и завораживающий, что на секунду я даже забываю дышать.
— Даурен Гилимович сегодня вас не ожидал, — мягко говорит Надежда Маратовна. — Он сейчас в акимате, вернётся чуть позже. Вы пока устраивайтесь, присмотритесь. Я сейчас попрошу принести вам кофе. Как вам нравится?
Я только успеваю кивнуть — с молоком, без сахара, — как она уже выходит, тихо прикрыв за собой дверь.
Остаюсь одна.
На столе — новый MacBook, ещё даже плёнка не снята с экрана. Рядом аккуратный набор: тяжёлые металлические ручки, кожаный блокнот, степлер, который приятно держать в руке. Кресло из мягкой чёрной кожи, наверное, стоит дороже всей мебели в моём доме.
Невероятно удобное.
Я сажусь, откидываюсь назад и не успеваю погрузиться в его мягкое объятие, как дверь резко распахивается — и в кабинет входит он.
Кошмар моего псевдо-жениха.
Человек, которого я меньше всего хотела бы сейчас видеть.
Азамат.
Он видит меня и застывает. Кажется, вспоминает, кто я. Или пытается понять, я ли это. А потом, словно узнав, медленно расплывается в хищной улыбке, будто нашёл что-то забавное для себя.
— Опа-на… вот это поворот, — руки уходят в карманы его брюк, взгляд прикован ко мне. — Это я в Астану слетал, называется. У нас кадровые перестановки? Меня случайно не уволили? — ядовито усмехается.
Я встаю. Ноги ватные, но спина уже прямая.
— Здравствуйте, — официально, ровно, насколько могу.
Он делает шаг. Ещё один. Слишком быстро сокращает расстояние. Запах его одеколона тут же врезается в мозг. А тот сигналит в токсическом шоке: «Я задыхаюсь!»
— А чё так официально, Мирай? — его голос липкий, масляный. — Мы же почти родственники. Или друзья. А может… — его похабный взгляд медленно, нагло скользит по мне сверху вниз и обратно, — даже больше, чем друзья.
Желудок сводит спазмом. Я делаю шаг назад, отодвигаю кресло.
— Не думаю, — говорю ледяным тоном, хотя внутри всё кипит.
Он смеётся. Тихо, почти нежно. И делает ещё один шаг, стирая и без того хрупкую дистанцию.
— А что мешает? — шепчет, наклоняясь.
Мне становится тяжело дышать. Я хватаю сумку.
— Мне пора.
Разворачиваюсь к двери — и в тот же миг его пальцы впиваются мне в локоть. Сильные. Жёсткие. Он рывком разворачивает меня обратно и толкает к стене рядом с дверью. Тяжёлое тело прижимает меня к холодной поверхности, не давая шевельнуться.
— Ты изменилась, — выдыхает он мне в лицо, так близко, что я чувствую его дыхание на щеке. — Стала ещё красивее.
Палец его скользит по моей скуле. Меня трясёт — от ярости, от отвращения, от страха, который я не хочу показывать.
— Отпусти, — рычу сквозь зубы. — Немедленно.
Он только улыбается шире, глаза блестят, как у хищника, который уже поймал добычу.
— Да ладно тебе, Мирай… Неужели не поможешь старому другу пережить потерю кабинета? — его палец медленно, нагло скользит к моей нижней губе и задерживается там.
В этот момент дверь открывается.
Резко. Без стука.
В проёме — Даурен.
Он замирает так, как будто в него врезался поезд. Взгляд его мгновенно цепляет картину: меня, прижатую к стене телом Азамата, и его палец на моей губе.