Уши за косички

Глава 42

Даурен
Я стою в дверях — и будто кто-то выдернул чеку. В голове рвётся граната: яркая вспышка, оглушительный хлопок. Кровь так резко бьёт в виски, что в ушах поднимается низкий гул. Пальцы сами сжимаются в кулаки, костяшки хрустят от напряжения. Челюсть сводит так, что я слышу собственный скрежет.
Это занимает один-единственный миг.
Ещё секунда — и я разнесу его в хлам.
— Что. Здесь. Происходит? — вырывается у меня хрипом, почти рыком.
— О, Даур… — Азамат вздрагивает, отступает от Мирай, и она в ту же долю секунды бросается вперёд — ко мне, то есть к двери, просто прочь от него. Глаза у неё огромные, полные ярости и стыда.
— Я допустила огромную ошибку, придя сюда, — бросает она, скорее себе, чем нам.
Я перекрываю ей путь собой. Она буквально врезается в меня — грудью, лбом, всем своим напряжённым телом, — и я обхватываю её за плечи, крепко, не позволяя вырваться.
Она дрожит. Вся.
— Мирай, подожди! — пытаюсь говорить мягче, но выходит почти рычание.
Она двумя ладонями толкает меня в грудь — отчаянно, вслепую.
— Аза, выйди из кабинета! — рычу я, не отрывая взгляда от неё.
Этот идиот уже всё испортил. Протянул свои когти туда, куда не надо.
Он поднимает ладони — мол, понял — и исчезает за дверью.
— Я хочу уйти! — Мирай смотрит на меня так, будто я и Азамат — одно целое, и её воротит от нас обоих. В глазах гнев, обида, унижение — всё вместе.
— Мирай, прошу тебя, — я всё ещё держу её за плечи, но уже мягче. — Выслушай меня. Одну минуту. Только одну.
— Отпусти меня!
— Обещай, что выслушаешь.
Она смотрит на меня снизу вверх, глаза полные слёз, которые она не даёт пролиться.
— Хорошо, — шипит сквозь зубы. — Говори.
Я медленно разжимаю руки. Она тут же отпрыгивает назад — на два шага, будто я обжёг её. Руки скрещивает на груди, как щит.
— Я не знаю, что он тебе сказал или сделал, — начинаю я, едва сдерживая ярость в голосе. — Но это моя вина. Я не предупредил его. Не думал, что он сегодня прилетит. Прости меня. Пожалуйста.
Она молчит. Глаза горят.
— У вас, наверное, здесь так принято, — выпаливает она, — принимать на работу за красивые глазки, и для других целей. Я в такой компании работать не собираюсь!
— С чего ты взяла?! — я делаю шаг к ней, но останавливаюсь, видя, как она напрягается. — Мы нанимаем людей только за их мозги. За их работу. Я видел, что ты сделала. Ты нашла то, чего не видят целые отделы юристов и экономистов. Мирай, ты чертовски сильный специалист. Я… я был в восторге от твоей работы. И теперь я не могу просто так тебя отпустить.
Она смотрит на меня, и в глазах — боль, такая острая, что у меня сердце сжимается.
— Ну хочешь, я его уволю? — вырывается у меня, голос хрипит от злости. — Прямо сейчас. Скажи только слово. Что он тебе сделал? Что сказал?
— Ещё чего?! — она взрывается, делает резкий жест рукой, будто отгоняет саму мысль. — Мне только новых врагов не хватало! Что он сказал? Он просто принимает меня за какую-то дешёвку с трассы! Потаскуху, которую можно вот так прижать к стене. Я пришла работать, а не… — она не договаривает, голос срывается, заставляя её резко втянуть воздух, словно ей не хватает кислорода.
Я делаю полшага вперёд, медленно поднимаю ладони вверх — сдаюсь, не приближаюсь, просто показываю: я на твоей стороне.
— Мирай, послушай меня, — голос у меня становится ниже, твёрже. — Он сейчас придёт сюда. Извинится. На колени встанет. Если надо — в ногах ползать будет. Только останься. Я прошу тебя. Обещаю, он к тебе больше не подойдёт, за три километра будет обходить. Клянусь. Я лично прослежу. Даже в твою сторону больше не посмотрит. Это я тебе гарантирую.
Она тяжело дышит, смотрит в пол, потом резко поднимает на меня глаза — и в них уже не только ярость, но и обвинение.
— Скажи правду, Даурен, — голос её дрожит, — тебе ведь не нужен такой специалист, как я. Для чего ты меня пригласил? Чтобы показать своим друзьям: «Вот, смотрите, это та девчонка, которая когда-то отправила меня за решётку. Теперь она работает на меня. Я её приручил». Может, ты вообще хотел сделать из меня любовницу? А потом, когда надоест, передать своим дружкам? Может, это план такой — растоптать, унизить, добить окончательно.
Последние слова она выплёвывает с такой горечью, что я невольно делаю шаг назад, будто получил пощёчину.
Я стою, оглушённый. Воздуха не хватает. Голос на секунду пропадает совсем.
А потом возвращается. Глухой. Хриплый. Подавленный.
— Мирай… никакого плана у меня нет. И никогда не было. Я не знаю, как ещё доказать тебе, что я говорю правду. Ты мне нужна. Только как специалист. Ничего больше. Ни намёка, ни подтекста. Если ты сейчас развернёшься и уйдёшь — я пойму. И не стану удерживать. Дверь открыта. Но я очень прошу тебя остаться хотя бы на две недели. Бельгийцы прилетают на подписание в конце следующей недели. Это огромный контракт. От него зависит многое — и для компании, и для людей, которые здесь работают. Мне нужна именно твоя голова, твои глаза, твоя честность. Две недели. Помоги мне довести этот проект до конца. А потом, клянусь тебе, если захочешь уйти, я лично открою тебе дверь и пожелаю удачи. Без вопросов и без обид.
Я делаю маленький шаг вперёд — не приближаюсь, просто чтобы она видела мои глаза.
— Если останешься — я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела, что дала мне этот шанс. Слово даю.
Она молчит.
Стоит, опустив голову. Потом тяжело выдыхает. Глубоко, будто выталкивает из себя весь этот ужас последних минут.
— Две недели, — говорит тихо, почти шёпотом, но я слышу каждую букву. — Только две недели. И только работа. Если я почувствую хоть намёк на то, что это всё не про работу… что есть какой-то… злой умысел, я уйду в тот же день. Без объяснений.
Она поднимает на меня глаза. В них всё ещё гнев, ещё боль, но есть что-то другое: твёрдое, жёсткое.
— Мне не нужен отдельный кабинет, — говорит она тихо, но чётко. — Я могу сидеть с бухгалтерами. Или с юристами. Где угодно, лишь бы работать.
Я выдыхаю, будто полгода не дышал.
— Куда скажешь, хоть с охраной, — отвечаю, выдыхая.
И тут, наконец-то, уголки её губ дрогнули. Едва заметно. Почти улыбка.
У меня внутри будто огромный камень с грохотом рухнул куда-то вниз, освобождая место воздуху.
— Не уходи, пожалуйста, — говорю быстро, боясь, что она ещё передумает. — Я сейчас подойду к тебе с документами и ноутом, надо один момент обсудить. Хорошо?
Она кивает. Коротко, но уверенно.
— Точно? Не передумаешь? — я не удерживаюсь и добавляю уже почти шёпотом, с лёгкой улыбкой. — Если уйдёшь, я за тобой домой поеду. Такой вариант мне, честно говоря, даже больше нравится: пока ты будешь разбираться с документами, я нанюхаюсь своего опиума.
Она фыркает. Совсем тихо, но это уже смех, настоящий.
— Я буду в кабинете Надежды Маратовны, — говорит, как ультиматум.
— Договорились, — отвечаю я, стараясь не выдать, как сильно мне хочется улыбнуться до ушей. — Сейчас только выбью Азамату пару зубов, подправлю ему мейкап кулаком и сразу подойду. С документами, ноутом и с кофе.
Она не выдерживает — смеётся. Тихо, но в голос, прикрывая рот ладонью, и этот звук для меня сейчас дороже любого контракта.
— Ты ненормальный, — шепчет она, качая головой, но уже с теплом.
— Пойдём, — говорю я мягко. — Провожу тебя к Надежде Маратовне. У неё там целый склад печенья, шоколадок и чая с бергамотом. Она это дело любит. Пять минут — и ты будешь чувствовать себя как дома.
Она кивает, берёт сумку на плечо и идёт к двери. Я иду следом, на расстоянии полушага, и вдруг ловлю себя на том, что дрожу. Как пацан перед училкой, которую боится.
Взгляд сам цепляется за её шею, тонкую, беззащитную, где под белой тканью блузки бьётся жилка. Хочется шагнуть ближе, уткнуться носом в это место, вдохнуть её до головокружения, провести губами по этой дрожащей линии и почувствовать, как она вздрагивает уже не от злости, а совсем по другой причине…
Чёрт.
Резко отворачиваюсь. Смотрю в стену, в пол, в чёртов плинтус, лишь бы не сойти с катушек прямо в коридоре.
Сука, Аза.
Конечно, кто ж ещё способен так филигранно всё обосрать, кроме тебя.
Весь мой гениальный, выстраданный вчерашней ночью план, в одно мгновение в говно.
Одним своим «я тут яйца подкачу — чё будет?» ты мне разбил всю стратегию.
Теперь я, мать твою, даже не представляю, как вообще к ней подступиться.
Она же в каждом моём «можно я тебе стул пододвину?» будет видеть «злой умысел».
В каждом «кофе будешь?» будет слышать «раздевайся».
Понимаю, что собственноручно выписал себе приговор на каждодневный стояк без «злого умысла» и без права на оргазм.
Отныне мой единственный допустимый фетиш — это её мозги, а единственная разрешённая эрекция — от вида идеально выверенного отчёта по бельгийскому контракту.
Короче, поздравьте меня: Я теперь святой великомученик ордена «Синие яйца во имя чисто рабочей атмосферы».
Ежедневное причастие холодным душем и святой водой.
Спасибо, Аза, ты лучший друг.
Ты мне не только стратегию обосрал, ты мне всю оставшуюся жизнь превратил в порно из одного актёра и без хеппи-энда.
Браво, сука. Бис.
Теперь я каждое утро буду наливать ей кофе и добавлять:
«Без злого умысла, Мирай, честное пионэрское».
А она будет смотреть на меня так, будто я уже расстёгиваю ширинку.
Моя новая прелюдия: «Можно я тебе ручку подам? Чисто по-братски».
И моя новая молитва на ночь: «Господи, дай мне сил не кончить, когда она скажет «Даурен Гилимович, тут ошибка в шестом пункте»».
Аминь.
*****
Я влетаю в свой кабинет и сразу же хватаю Азамата за шиворот его поганого пиджака. Ткань трещит, швы расходятся, я дёргаю его вверх так, что он встаёт на цыпочки.
Моё лицо в двух сантиметрах от его. Я чувствую, как в висках стучит кровь.
— Ты чё творишь, сука? — голос хрипит, вырывается вместе с яростью. — Совсем берега попутал?
Он моргает, охренев от моей реакции.
— Даур, ты чё, серьёзно? — хлопает ресницами в непонятке. — Между нами из-за какой-то тёлки разборки? Может, ты меня ещё из компании попрёшь из-за неё?
Я толкаю его. Не сильно, но точно. Он летит назад, спотыкается о кресло, падает на жопу, руки разводит в стороны, чтобы не врезаться в стол.
— Выбирай слова, мразь, когда про неё говоришь, — шиплю, нависая над ним. — Она моя женщина. Мать моего ребёнка.
Тишина. Он сидит на полу, смотрит на меня снизу вверх. Один раз моргнул. Второй. Потом медленно поднимает бровь, будто только что дошло.
— Чего-о-о?
— Сына родила, — цежу сквозь зубы, чуть не ломая их. — Моего.
Он щурится.
— Ты уверен, брат? Сто процентов, твой?
Я наклоняюсь ближе. Чтобы он отчётливо слышал меня и видел, насколько я зол на него.
— Абсолютно, Аза. И если ты ещё раз к ней подойдёшь ближе, чем на километр, я тебе лично яйца оторву и в Шымкент отправлю отдельным грузом.
Он поднимает руки, сдаётся:
— Всё, всё, брат! Я же не знал! Думал, вендетта закрыта, можно поиграть, расслабиться…
— Ты уже со всем офисом поиграл! Даже в соседних компаниях девчонки шарахаются от тебя! Когда угомонишься, животное?!
Я выпрямляюсь. Дышу тяжело. Внутри всё ещё кипит.
— Знаешь что? — усмехаюсь. — Поздравляю, теперь ты руководитель филиала в Астане. С сегодняшнего дня.
Его лицо вытягивается, глаза на лоб.
— Ты… ты охренел совсем?! — почти кричит он. — Я не поеду в Астану! Там зимой минус пятьдесят, Даур! Я там всё отморожу! Всё до единой детали!
— До зимы ещё полгода, красавчик, — хлопаю его по плечу и улыбаюсь волчьим оскалом.
— Так она в конце августа начинается! Я себе там всё отморожу!
— Вот и отлично. Пошли.
— Куда-а-а?!
— Извинения просить. На коленях. С раскаянием в голосе.
Он вскакивает, цепляется за мой рукав:
— Дай хоть цветы закажу! Огромный букет! С запиской «прости, что придурок»!
— Не вздумай. Она сейчас в любом букете увидит «злой умысел». Решит, что мы с Надеждой Маратовной её по кругу решили пустить. Никаких цветов. Никаких взглядов. Никаких «случайных» встреч в лифте.
Он смотрит на меня трагически.
— То есть вообще не смотреть?
— Смотреть. И видеть в ней свою бывшую тёщу.
— Не, не, только не её, — отряхивает свой зад. — А что насчёт Дарины? К ней можно подкатить?
— Попробуй, Аза! — усмехаюсь, зная, что Дарина его терпеть не может. — Если женишься на ней — свадьба полностью за счёт компании. Платье, ресторан, лимузин, даже медовый месяц на Бали. До конца жизни. Всё оплачу. Лично.
— Охренеть… — хмыкает он. — Щедрость прям зашкаливает. Это подвох?
— Никакого подвоха, — говорю я почти нежно. — Только «злой умысел» — сплавить вас куда подальше и жить счастливо.
— Заманчиво, — вздыхает. — Ща извинюсь и побегу делать предложение.
Выходим из кабинета, идём к Мирай, и я чувствую, что даже перед собственным судом семь лет назад так не волновался, как сейчас.
*****
Девочки, как видите, нет никакого «злого умысла» 😂Глава заканчивается не на самом интересном месте. Так что, пишем комментарии, иначе я подумаю, что у вас «злой умысел». Знаете, сколько нам с Дауреном понадобилось сил и терпения, чтобы уговорить Мирай остаться в компании??? Мы заслужили хотя бы по одному комментарию от каждого читателя❤️❤️❤️а от VIP комментаторов — по ТРИ минимум 😅😅😅