Уши за косички

Глава 47

Ну че, готовы? Поехали 😉
Мирай
Машина останавливается точно перед широкой лестницей, ведущей к входной двери.
Двигатель глохнет.
Даурен выскакивает из машины молниеносно, одним рывком, словно хищник, оказывается у моей двери. Ручка щёлкает, и холодный ночной воздух врывается в салон.
Я даже не успеваю отстегнуться. Его руки подхватывают меня под бёдра и спину, а в следующую секунду мир переворачивается: я оказываюсь у него на плече, вниз головой, как трофей, как добыча, которую несут в логово.
Его рука железной хваткой лежит на моих бёдрах, пальцы впиваются в кожу прямо через ткань юбки.
— Что ты делаешь, дикарь?! — смеюсь я, но смех выходит хриплым, полным возбуждения, и я чувствую, как кровь приливает к вискам.
— Помогаю тебе быстро добраться до моей спальни. На таких каблуках ты до утра будешь карабкаться по лестнице, — говорит он спокойно, но я всё равно слышу в его словах звериный рык.
Он врывается в дом, неся меня легко, как пушинку, и с той же стремительностью преодолевает лестницу в три мощных рывка. Я ощущаю каждый мускул его спины, каждое их напряжение.
Входит в спальню, щёлкает выключателем, и мягкий свет заливает комнату — роскошную, с огромной кроватью, застеленной тёмно-серым шёлком, похожую на чёрную дыру, готовую проглотить нас обоих.
Он опускает меня на пол медленно, давая моим каблукам лишь коснуться мягкого ворса ковра. И не отпускает. Сразу же прижимает к себе, ладони скользят по спине вниз, до самой талии, и впиваются в бёдра.
Губы находят мои мгновенно, жёстко, без предупреждения. Это не поцелуй, это захват.
Он не просит.
Он берёт.
Губы, зубы, язык — всё сразу. Он целует так, будто хочет проглотить меня целиком. И отрывается лишь для того, чтобы прорычать мне прямо в губы:
— Для кого так оделась? — в голосе ревность, ярость и дикое желание. — Неужели для бельгийцев?
Я смеюсь — коротко, прерывисто, но смех тут же ломается и превращается в стон, потому что он впивается губами мне в шею, прямо под ухом, там, где пульс бьётся как сумасшедший.
— Да, — выдыхаю я, едва шевеля губами, — хотела соблазнить мадам Дьюбери. Она была настроена на романтический вечер.
Он рычит — настоящее рычание, от которого у меня подкашиваются колени, — и зубами прикусывает кожу на ключице, не сильно, но так, что я вздрагиваю всем телом.
— Я… я чуть в штаны не кончил, когда увидел тебя в этом, — шепчет он мне в кожу, и каждое слово жжёт, как раскалённый уголь. — В этой чёртовой юбке. В этих чулках. Ты специально так оделась, да? Чтобы окончательно свести меня с ума?
Голос дрожит от едва сдерживаемой ярости и желания. Но он держится. Сдерживает внутри себя голодного зверя.
Его руки уже везде. Пиджак первым сдаёт позиции — с тихим шорохом летит на пол. Властные губы тут же покрывают всё, что было скрыто под ним. Поцелуи горячие, жёсткие, оставляют влажные дорожки на коже: плечи, ключицы, грудь поверх чёрного кружева. Ещё ниже — туда, где сердце колотится так, что кажется, он слышит каждый его удар.
Он опускается на колени одним плавным, почти звериным движением, продолжая целовать мой живот. Пальцы находят молнию юбки сзади. Один рывок вниз… и ничего. Юбка узкая, падать к ногам не собирается. Даже если очень её попросить.
Только через голову.
И тут:
— Тррыщщ
Дорогая ткань с треском расходится по шву от молнии до подола. Этот голодный дикарь просто разорвал мою юбку, не желая возиться.
Вместо возмущения вырывается стон — и его имя:
— Даурен… — выдыхаю я, когда его губы касаются нижней части живота, прямо над тонкой полоской кружева трусиков.
Горячее дыхание обжигает, и я невольно втягиваю живот, пальцы вцепляются в его плечи.
— Тысячи раз я рвал её сегодня в мыслях, — бросает он хрипло. — Сдирал с тебя всё. Прямо там, в коридоре.
Он подцепляет край чулка зубами, затем подхватывает пальцами и медленно, мучительно медленно стягивает вниз. Губы идут следом: целуют красный след от резинки, каждый миллиметр кожи, будто ставит метку.
Со вторым чулком Даурен не церемонится — срывает вниз. Но также покрывает поцелуями красные полосы от резинки.
Снимает с меня туфли, и я послушно переступаю с ноги на ногу, ощущая шёлковую прохладу ковра.
Теперь я стою перед ним почти голая. На мне только чёрное кружево — лиф и трусики.
И вдруг, как ледяной душ, накатывает страх. Это мой первый раз по-настоящему.
Осознанно.
Мой первый раз с мужчиной, о котором я буду помнить.
А я не знаю, как быть «хорошей». Не знаю, как двигаться, как стонать, как дышать. Вдруг я окажусь скучной, неловкой, неумелой?
Страх и сомнения диктуют исчезнуть, испариться. Хотя бы скрыться в темноте ночи. И желательно под покрывалом простыни.
— Свет… — шепчу едва слышно, почти писк. — Выключи свет, пожалуйста…
Он поднимается с колен медленно, выпрямляясь во весь рост и нависая надо мной. Такой высокий, что без каблуков я дышу ему прямо в грудь. Ладони ложатся мне на талию — тёплые, тяжёлые, обхватывают почти полностью.
— Я хочу видеть тебя. Всю, — хрипит он. — Каждую родинку. Каждую дрожь. Каждую каплю, которую ты сейчас оставишь на моих губах.
Он наклоняется и целует меня в губы, но уже не так, как минутами ранее. Нежно. Медленно. Как будто чувствует мой страх.
— Ты вся дрожишь, — шепчет он. — Боишься?
Я киваю. Едва заметно.
— Чего?
Я сглатываю — в горле ком.
— Наверное, это будет звучать смешно, но… это мой… это мой первый раз…
Я замолкаю, не зная, как ему объяснить. Я ведь не девочка — он это прекрасно знает. Но и женщиной, познавшей премудрости секса, я себя назвать не могу.
— По-настоящему… — добавляю, будто это может что-то объяснить.
Его глаза светлеют, в них вспыхивает что-то мягкое, почти мальчишеское. И на лице вместо удивления озаряется безумно довольная улыбка.
Он не смеётся надо мной, он просто понимает моё волнение. И оно ему нравится.
— Доверься мне, — шепчет он.
Голос тёплый, успокаивающий. Но я всё равно смущаюсь.
Он смотрит мне прямо в глаза, словно наслаждаясь этим смущением, и медленно освобождает меня от лифа.
Кружево летит вниз, а я инстинктивно поднимаю руки, чтобы прикрыться, — это рефлекс.
Но он быстрее: перехватывает мои запястья и мягко разводит их в стороны.
— Не прячься, — шепчет.
Его жгучий взгляд опускается ниже, скользит по моей обнажённой груди, от чего соски тут же твердеют.
Он наклоняется. Губы обхватывают правый сосок — горячо, влажно, жадно. Язык кружит, дразнит, потом втягивает глубоко, посасывает с такой силой, что я не могу дышать. Дрожь пробивает грудь, спускается вниз живота и взрывается между ног.
— Даурен… — вырывается хрипло, само собой.
Он переходит к левой — тот же медленный круг, тот же жадный рот. Ладонь ложится на правую грудь, ласкает её так, что меня буквально трясёт.
Ноги подкашиваются, колени дрожат, внутри всё сжимается и пульсирует, влага собирается между бёдер. Дыхание сбивается — частое, прерывистое. Я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть.
Он чувствует это. Отрывается от груди, смотрит на меня с этой своей довольной, чуть хищной улыбкой и опускается на колени.
Его руки ложатся мне на бёдра, пальцы подцепляют тонкие кружевные лямки трусиков и стягивают их вниз — быстро, уверенно.
Ткань скользит по ногам и падает к лодыжкам. Я переступаю, а он отбрасывает их в сторону одним резким движением — и я остаюсь совершенно обнажённой.
А он всё ещё полностью одет. Только обувь исчезла — я даже не заметила, в какой момент он от неё избавился.
Мистер «всё под контролем»… у моих ног. И вставать с колен, похоже, не собирается.
— Не двигайся, — хрипло произносит он, голос вибрирует прямо у моей кожи. — Просто стой. Я сам всё сделаю.
Его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра, и я понимаю, что он имеет в виду. Он раздвигает мои ноги чуть шире, и я чувствую касание губ — лёгкое, пробующее, прямо там, где я уже вся горячая и влажная.
Я ахаю, пальцы впиваются в его волосы, тянут ближе.
Он не торопится. Язык скользит медленно, пробует, слегка давит. Находит тот самый бугорок, набухший, нетерпеливый, и начинает кружить вокруг него так медленно, так мучительно, что я уже не дышу, я задыхаюсь от этого сладкого, невыносимого вращения.
Затем он опускается ещё ниже — или это я сама невольно встаю на цыпочки, уже не разберёшь. Его язык лениво скользит по мокрым складочкам, останавливается у самого входа, замирает. Чуть-чуть кончиком внутрь — и тут же назад. Ещё раз. И ещё. Дразнит. Издевается, сволочь такая.
Я всхлипываю, толкаюсь бёдрами вперёд — ну сколько можно! — и наконец он входит языком глубоко, уверенно, до упора. А потом… он делает это языком.
Я стону в голос, не сдерживаюсь. Колени подкашиваются, ступни скользят по ковру, и я чувствую, что вот-вот грохнусь на пол. Уже вижу траекторию падения: назад, затылком прямо об деревянный торец кровати.
Сотрясение вместо оргазма — отличный финал!
Даурен чувствует это — плавно, без предупреждения, поднимает мою правую ногу и закидывает себе на плечо.
Так, кажется, становится ещё более травмоопасно — я буквально вишу в воздухе над ним. Вся надежда только на его крепкие руки и чувство равновесия.
Это серьёзно неудобно. Это безумно, это дико и… это лучше, чем я себе представляла, когда в пятьсот пятьдесят пятый раз переслушивала его то самое голосовое сообщение.
И это лучшая картина, которую я могла вообразить в своих мечтаниях о нём. Даже во сне мне не снилось такое: Даурен Байжанов на коленях у моих ног, с моим вкусом на языке, жадно впитывающий меня.
Мысли плавятся, растворяются. Их больше нет. Есть только его рот, его дыхание, его язык, который сейчас владеет мной полностью. Каждое движение отдаётся волной: от низа живота вверх, по позвоночнику, до макушки, до кончиков пальцев.
Я уже не контролирую звуки — стону громко, без стеснения, без стыда.
Всё тело дрожит в лихорадке.
— Даурен… я… не могу… — выдыхаю я, голос срывается в стон.
— Можешь, — тихо рычит он. — Ещё чуть-чуть. Хочу тебя стоя. Хочу чувствовать, как ты трясёшься надо мной.
Он прижимается ещё плотнее. Одна ладонь железной хваткой вцепляется в бедро — точно оставит синяки на завтра, — а вторая вдавливается мне в поясницу, не давая отстраниться, скорее упасть.
Его язык входит глубже, настойчивее, каждый раз до упора. Каждый толчок отзывается взрывом: волна прокатывается по бёдрам, бьёт в живот, поднимается к груди, заставляя соски ныть от напряжения.
Он чувствует, как меня начинает колотить по-настоящему. Ритм ускоряется, становится жёстким, почти безжалостным. Теперь он не играет, он берёт. Губы плотно обхватывают тот самый набухший бугорок, втягивают его, язык лупит быстрыми, точными ударами, потом снова ныряет внутрь, и…
Я взрываюсь.
Кончаю. Стоя. Громко, безобразно красиво. Мне даже стыдно. Совсем чуть-чуть.
Волны накрывают одну за другой, бёдра сводит судорогой, я кончаю ему прямо в рот, и он принимает всё, до последней капли, жадно, с каким-то звериным рычанием, от которого я чуть ли не кончаю повторно.
Тело расслабляется — я падаю.
Даурен подхватывает меня на руки и несёт к кровати. Медленно опускает на спину.
Холодная гладь шёлковых простыней обжигает разгорячённую кожу.
Я вздрагиваю, выгибаюсь и тут же пытаюсь выдернуть из-под себя пододеяльник, чтобы хоть как-то прикрыться.
Пальцы дрожат. Ткань не слушается.
Даурен стоит у края кровати, не отводя взгляда — тяжёлого, обжигающего, обещающего долгую, мучительно сладкую ночь.
— Куда собралась прятаться? — усмехается он. — Я уже всё видел. И на вкус запомнил.
Пододеяльник выскальзывает из рук и летит прочь.
Почему-то сейчас мне действительно становится страшно. Чувствую, что из «госпожи сверху» превращаюсь в «секс-рабыню снизу».
Он уже абсолютно голый, стоит у моих ног. Глаза чёрные, без зрачков. Он на грани.
— Раздвинь ноги, — говорит тихо, и это не просьба.
Я послушно развожу колени. Он смотрит. Любуется, чёрт побери, как в картинной галерее. А мне даже стыдно посмотреть на его… я смотрю ему в лицо.
Он опускается между ног, не отрывая взгляда. Пристраивается. Я сглатываю, кусаю губу. Я не знаю, будет ли больно, но очень надеюсь, что нет. Даже мысленно с иронией благодарю Имашева и Питера за то, что они избавили меня от первой боли. Но в то же время признаю, что не хотела бы никакого Имашева, никакого Питера. Лучше бы в ту ночь это был Даурен. Пришёл бы отомстить мне за год тюрьмы. Я бы с удовольствием приняла своё наказание.
Он проводит набухшим членом по мне, по моим складочкам. Я вздрагиваю.
— Даурен…
— Тише, — шепчет он. — Не бойся, я войду медленно.
Он наклоняется, целует меня в губы — глубоко, жадно, глотает мой воздух. И в этот момент начинает входить.
Я вцепляюсь пальцами в его плечи. Он замирает, даёт привыкнуть, целует мне шею, ключицы, соски — пока я не начинаю сама податься навстречу.
Тогда он толкается глубже.
Ещё.
Я задыхаюсь. Он огромный. Он заполняет меня полностью, до самого конца, до того места, о котором я даже не знала, что оно существует.
— Расслабься, — шепчет он мне в ухо.
Я выдыхаю дрожащим ртом. Он чувствует — и одним медленным, но уверенным движением входит до упора.
Мы оба замираем.
Я ощущаю его внутри — пульсирующий, горячий, живой. Он ощущает меня — тесную, мокрую, дрожащую вокруг него.
— Боже, ты… — выдыхает он, голос срывается. — Ты сносишь мне крышу. Ты моя! Ты моя, слышишь? Навсегда! Что бы ни случилось! Запомни это!