Уши за косички

Глава 52

Мирай
— Мирай… — произносит дядя Санжар, и в этом одном слове столько тепла, столько мягкой силы, что у меня ком в горле.
Кажется, если он скажет ещё хоть что-нибудь, я просто расплачусь.
Он подходит ближе и кладёт руки на мои плечи, большие, сильные ладони, от которых веет защитой. А потом прижимает к себе, обнимая нежно, но так крепко, что я чувствую, как бьётся его сердце.
Я стою, как ошарашенная, проглотив язык, не в силах выдавить ни слова. Мои руки висят в воздухе, тело онемело от шока.
Как это возможно?
Этот человек, который внешне больше подходит мне в братья — высокий, атлетичный, с едва заметными морщинками у глаз, — мой отец?
Да, я знаю, он старше меня намного, достаточно, чтобы быть мне отцом, но это не укладывается в голове. В моих фантазиях отец был куда старше, седым, строгим, с усталым взглядом, в котором отражается целая прожитая жизнь и мудрость, накопленная годами.
А здесь… а здесь стоит дядя Санжар — воплощение мужской красоты и брутальности. Мужчина, в которого я бы, наверное, влюбилась… если б не знала Даурена.
Мой взгляд падает на Даурена, и я вижу, как он буквально синеет от ярости, лицо искажается, глаза горят ревностью. Он стоит, сжав кулаки, и смотрит на нас — на меня в объятиях другого мужчины, пусть и «отца». Это зрелище бьёт его по самолюбию, я вижу, как вены на шее вздуваются, а губы злобно сжимаются. Он тоже не верит, что дядя Санжар — мой отец.
— Не бойся, дочка, — говорит дядя Санжар, — я защищу тебя.
Он прижимает меня сильнее, потом разворачивается к Имашевым и Даурену, не отпуская меня. Тяжёлая ладонь лежит на моём плече уверенно, авторитетно. Взгляд дяди Санжара стальной, ледяной, такой, что Имашевы буквально застывают на месте.
— Кто тут претендует на отцовство? Даур, ты что ли? — спрашивает он, уставившись на Даурена с лёгким удивлением в голосе.
Я помню: они знают друг друга. И по тому, как Даурен на миг теряет дыхание, видно, что знают давно и не по открыткам.
Даурен слегка теряется, но быстро берёт себя в руки. Глаза всё так же горят, челюсть каменная.
— Я, — отвечает он, будто выбивает каждое слово гвоздём. — Хочу жениться на Мирай. Признать Санжара своим сыном. Он будет моим. По документам, по жизни, по фамилии.
И тут же, как граната, взрывается Имашев:
— Это мой сын! — орёт он, лицо красное от злости, вены на лбу пульсируют. — Мирай, не хочешь за меня замуж — не выходи! Но от сына я не откажусь. Я не дам ему носить чужую фамилию. Он — Имашев!
Его крик эхом отдаётся в комнате, и Санжик на кухне снова хнычет — бедный мой сыночек, он ещё не видел столько мужчин в этом доме сразу. До сегодняшнего момента он и одного-то не видел.
Мои эмоции кипят: гнев на Рустема за то, что он врывается в нашу жизнь, и в то же время жалость — он борется за сына.
— Если ты отец, — грозно отвечает дядя Санжар, — докажи это.
Его голос такой, что кажется, в комнате упала температура градусов на десять, не меньше.
Он смотрит на Имашева как на мелкого жулика, и тот даже чуть сжимается.
— Она не даёт согласия на экспертизу! — визжит Рустем, тыча в меня пальцем.
— Её право! — отрезает дядя Санжар. — Твоё право — требовать экспертизу через суд. Так что без постановления суда не появляйся ей на глаза. Понял?! — последнее слово сказано убийственно спокойно. — Иначе я лично позабочусь о том, чтобы тебя самого по тесту ДНК опознавали
Имашевы стоят бледные, как смерть, глаза полны ужаса и немой паники, потому что только что они услышали не угрозу, а обещание.
Мать Имашева открывает рот, чтобы что-то сказать, но отец бросает на неё взгляд, и она замолкает.
— Вам лучше уйти! — восклицает мама с явным презрением в голосе, указывая на входную дверь.
И это срабатывает, как щелчок, как команда: ожить и убраться прочь.
— Хорошо! Но мы вернёмся! — грозит мать Имашева. — С постановлением суда! Вы не спрячетесь от нас!
Они уходят, хлопнув дверью так, что эхо разносится по всему подъезду.
Комната погружается в тишину, такую тяжёлую и густую, что даже смех Санжика из кухни не разбавляет её.
Дядя Санжар наконец отпускает меня. А у меня язык не поворачивается назвать его отцом. Почему? Потому что сердце молчит. Я думала, оно будет трепетать, когда я увижу своего отца, но сейчас я просто в смятении.
Мама медленно подходит к Даурену, её глаза прищурены, губы сжаты так, что вокруг рта появляются мелкие злые морщинки.
— А ты что? — бросает она так резко, что он вздрагивает, застывает по стойке смирно, как солдат на плацу перед генералом ростом метр с кепкой, и даже дышать боится, чтобы не спровоцировать взрыв. — Тоже был в ту ночь с моей дочерью? Доделал наконец то, что семь лет назад не успел? — её голос полон сарказма и подозрения. — Я прям поражена твоей настойчивостью. Медаль, что ли, дать тебе?
Даурен сглатывает. Лицо его темнеет, становится почти чёрным, будто кровь отлила от кожи. Я вижу, как напрягаются желваки на скулах, как пальцы сжимаются в кулаки. Ещё секунда — и он взорвётся.
— Что молчишь? Или тоже ничего не помнишь? Похоже, в ту ночь выстроилась целая очередь из желающих заделать моей дочери ребёнка.
Мама только разогревается, и я понимаю: ещё секунда — она его раздавит. Совсем.
— Мама, — вмешиваюсь я, делаю шаг вперёд, и Даурен мгновенно притягивает меня к себе, обхватывает за талию так крепко, что я едва дышу. — Он мой… будущий муж. Даурен пришёл, чтобы познакомиться с тобой и просить твоей руки. Моей руки, — поправляюсь я, краснея.
Мама поднимает бровь так высоко, что её лицо становится почти комичным. Но нам сейчас не до смеха.
Даурен чуть наклоняется через моё плечо, голос низкий, спокойный, но я слышу, как он сдерживает дрожь:
— Я люблю вашу дочь. Сделаю всё, чтобы она была счастлива. И сам обеспечу защиту — ей и сыну. Никому не отдам.
Брови мамы взлетают ещё выше.
— Надо же! Какой поворот! — она театрально хлопает ресницами. — И когда это вы успели дойти до такой стадии? Всего-то пара месяцев, как мы в стране. Или ты её ждал? А когда дождался, понял: убить — слишком милосердно, надо жениться, чтоб мучилась долго и медленно.
Тон мамы такой ядовитый и такой сладкий, как халва с перцем. Я вмешиваюсь, пока она полностью не вошла во вкус:
— Мама, он мой шеф. Фирма, в которой я работаю, принадлежит ему. Мы уже две недели, как… — я замолкаю, потому что две недели мы мучили друг друга, — как любим друг друга, — тихо добавляю.
Мама фыркает, но уже не так зло. Сканирует его с ног до головы. Затем поворачивается к дяде Санжару, который всё это время стоит у стены, скрестив руки на груди.
— Ну что, Санжар? Отдаём? — с усмешкой спрашивает она.
Дядя Санжар медленно отрывается от стены. Подходит к Даурену, и я кожей чувствую, как тот напрягается: пальцы на моей талии сжимаются почти до боли. Он прижимает меня ещё сильнее, будто говорит без слов: «что бы он ни сказал — ты моя».
Дядя Санжар смотрит Даурену прямо в глаза. Долго. Так долго, что я начинаю внутренне паниковать.
— Даурен, — наконец произносит он, — мужчина достойный.
Я выдыхаю с облегчением.
— Но, — продолжает дядя Санжар, и воздух снова электризуется, — я думаю, отец Мирай сам захочет дать своё благословение.
Я застываю. Сердце делает один-единственный, болезненный толчок и замирает.
Отец?
Какой ещё отец? Голова идёт кругом. Кто мой отец?!
Дядя Санжар кладёт мне руки на плечи — тяжело, тёпло, по-родственному. Глаза его вдруг становятся мягкими, почти виноватыми.
— Мирай… — голос у него садится, будто ему трудно дышать. — Твой отец не смог приехать. Я здесь вместо него. Чтобы стоять за тебя. Но он… он жив. И он знает о тебе.
Я открываю рот, но воздуха нет. Только хрип.
— Кто он? — выдавливаю еле-еле.
Дядя Санжар смотрит на маму. Та стоит, прижав ладонь ко рту, глаза полные слёз, которые она не даёт пролиться.
— Саламат, — шепчет она, и имя как выстрел в сердце. — Сагатов Саламат Маратович.
Мир под ногами качается.
Дядя Саламат. Отец Разии и Сании. Тот самый человек, которого я втайне и с грустью представляла своим отцом: добрый, сильный, с громким смехом и большими ладонями.
Я открываю рот, но слов нет. Губы дрожат, язык прилип к нёбу. В ушах гудит, как будто я нырнула на глубину и забыла всплыть.
Дядя Санжар смотрит на меня сверху вниз, продолжая гладить по плечу.
— Мирай… — голос его становится ещё ниже. — Позавчера… Саламата Маратовича осудили. Покушение на убийство. Глупая, чудовищная ошибка, но ему дали восемь лет колонии, — он говорит, и я вижу, как ему трудно выговаривать эти слова.
А мне их принимать.
— Через два дня его этапом отправляют в Жамбылскую область. Он… он только вчера узнал, что у него есть ты. И очень сильно хочет увидеть тебя. Хочет обнять тебя, прижать к своему сердцу.
Голос дяди Санжара ломается, и он откашливается, затем устремляет взгляд на маму, и та кивает, подтверждая его слова.
— Он… он плакал, Мирай, когда узнал о тебе. За двенадцать лет, что я его знаю, я ни разу не видел его таким. Он был счастлив, что у него есть ещё одна дочь. Он хотел сам приехать, увидеть тебя, защитить… Но я не смог добиться его освобождения даже на пару часов.
Я стою, и мир вокруг расплывается. Слёзы текут сами, я даже не пытаюсь их вытереть.
— Я могу его увидеть? — шепчу, голос чужой, в горле ком, а внутри всё кричит одним-единственным словом: «папа».
— Сегодня, — сразу отвечает дядя Санжар. — Прямо сейчас, если хочешь. Отдельная комната. Без стекла, без конвоира в дверях. Только вы. Сколько нужно времени, столько и будет.
И в этот момент я понимаю: всё, что было до этой секунды, уже не важно. Есть только одно желание, жгучее, невыносимое: увидеть его. Моего отца. Хоть на час. Хоть на минуту.
— Выйдем? — дядя Санжар поворачивает голову к Даурену, лёгкий кивок в сторону двери. — Потолкуем по-мужски, пока девочки собираются?
Мужчины уходят, а я не знаю, что мне делать. Просто стою и жду, пока кто-нибудь не скажет: «Пойдём!»
******
В машине тишина такая давящая, что кажется, ещё чуть-чуть — и мы все задохнёмся.
Мама молчит с того самого момента, как коротко рассказала: что вчера утром заявился Имашев, орал, угрожая забрать Санжика в частную клинику на анализы, силой, если надо. Тогда она в панике набрала тёте Райхан и от неё услышала, что дядя Са… мой отец… арестован.
И всё. Больше ни слова.
С тех пор сидит, уставившись в окно, словно первый раз видит улицы, по которым мы едем.
Я тоже молчу. Не потому что вопросов нет, их столько, что они давят на виски. Просто я не знаю, имею ли право их задавать. Имею ли право ворошить чужую жизнь, в которой я сама — случайный, незапланированный, может быть, даже нежеланный кадр. Результат ошибки или любви… или предательства.
Кто я?!!!
И ещё один вопрос бьётся в голове, как мотыль против лампы: как так вышло, что мама родила ребёнка от женатого мужчины? И не просто женатого, а от мужа своей троюродной сестры.
Мы заходим в серое здание СИЗО, и воздух сразу становится тяжёлым, пропитанным чужой тоской и слезами. Я втягиваю голову в плечи, сжимаюсь перед встречей с настоящей семьёй моего отца. Будто чувствую вину за то, что появилась на свет без их согласия.
Но мама берёт мою руку и сжимает так сильно, что косточки хрустят. «Ты не ошибка» — говорит это молчаливое пожатие.
И тут я их вижу.
Разия и Сания бегут первыми. Они не замедляются, не оценивают, не взвешивают. Просто бросаются ко мне, обнимают за шею, целуют в щёки, в лоб, в волосы.
— Мирай… сестрёнка наша, — шепчет Разия мне в висок, и от этого слова у меня внутри всё переворачивается.
Я рыдаю. Не сдерживаюсь, не пытаюсь. Слёзы текут ручьём, я обнимаю их обеих, прижимаю к себе, как будто боюсь, что они исчезнут.
Потом подходит тётя Райхан. Я замираю. Вот сейчас будет больно.
Но она смотрит на меня тёплыми, красными от слёз глазами, открывает объятия и прижимает к себе. Крепко.
— Дочка, — говорит она просто. — Добро пожаловать в семью.
И я ломаюсь окончательно. Утыкаюсь ей в плечо и плачу так, как никогда в жизни не плакала: громко, по-детски, без стыда.
Затем мне предлагают пойти вглубь по коридору. К отцу.
— Иди, — шепчет Разия. — Он ждёт.
Все остаются.
Только я и мама идём за полицейским по длинному, гулкому коридору. Каблуки стучат. Сердце колотится в унисон.
Дверь открывается. И я вижу его.
Я сразу же бросаюсь к нему, без раздумий, без сомнений, как маленькая девочка кидаюсь ему на шею. А он обнимает меня так крепко и с такой любовью, будто хочет вобрать меня в себя целиком, чтобы больше никогда не отпускать. Я чувствую, как всё его тело дрожит, как он задыхается от рыданий, но не отпускает ни на миллиметр.
— Мирай… доченька… — голос хрипит, рвётся, он не может выговорить ни слова целиком. — Прости… прости меня… прости, что не был… прости, что не знал…
Он всё ещё дрожит, прижимая меня к себе, и я чувствую, как его грудь вздымается от тяжёлых, рваных всхлипов. Мы оба плачем, некрасиво, громко, по-детски. Он не может выговорить ни слова, только хрипит. А я киваю ему в шею, задыхаясь от слёз, потому что впервые в жизни чувствую каждой своей клеткой: у меня есть отец. Он здесь. Он настоящий. И он любит меня так, как будто я была рядом всю жизнь.
Не знаю, сколько проходит: пять минут, полчаса, целая вечность. Наконец он очень медленно, будто боится, что я рассыплюсь, разжимает руки. Не отпускает совсем, просто чуть отстраняет меня, чтобы взглянуть в лицо.
Ладони его ложатся мне на щёки, большие, тёплые, шершавые. Он гладит мои слёзы большими пальцами, целует в лоб и только после этого поворачивается к маме.
Взгляд, которым он смотрит на неё, тяжёлый, но в нём нет злобы. Только боль, усталость и вопрос.
Он кивает: говори.
Мама делает шаг вперёд. Голос у неё дрожит, но она не отводит глаз.
— Помнишь, — начинает. — Тебе ошибочно поставили рак.
Отец кивает медленно. Помнит.
— Онколог посоветовал сдать… донорский материал, прежде чем начать химиотерапию. На случай, если после выздоровления вы с Райхан решите завести третьего ребёнка.
Он опять кивает.
— Ты уехал в Астану на дообследование, где тебе исключили рак. После — ты приказал мне избавиться от… материала, — она выдыхает и вновь набирает воздух. — Я не выполнила твой приказ. Более того, через Раю договорилась с одним её однокурсником, который работал репродуктолом. Заплатила ему все свои сбережения и поклялась, что до конца жизни буду молчать. Как оказалось, до конца ЕГО жизни — он умер прошлым летом в автокатастрофе. Так что ты не сможешь подать на него в суд. И на клинику — тоже. Там уже совсем другие хозяева.
Тишина.
Отец закрывает глаза. Он не кричит. Не бросается. Просто молчит, так долго, что я начинаю бояться.
Потом поднимает веки и смотрит на маму прямо, без ненависти.
— Спасибо, — хрипит он. — Спасибо, что не выполнила приказ.
И я вижу, как мама выдыхает, будто с её плеч свалилась гора, которую она тащила столько лет.
Тётя Райхан узнала об этом первая. Но решила, что мама сама должна сказать всю правду отцу.
Не было никакой измены, никакого предательства, а лишь отчаянный шаг одинокой женщины, которая мечтала о ребёнке и выбрала в качестве его отца самого лучшего человека, которого знала.