Уши за косички

Эпилог.Часть первая

Две недели спустя

Мирай

Весна словно скорбит по моей душе, погребённой заживо. Уже две недели над Алматы висит тяжёлое, свинцовое небо, и дождь льётся не переставая — упорный, монотонный, бесконечный.
День рождения Санжара прошёл в том же тесном, но таком родном кругу, к которому он привык с самого первого дня: тётя Рая купила торт, мама нажарила баурсаков, и всё это на нашей крохотной кухне — без фальшивого лоска ресторанов, без громких аниматоров и воздушных шаров до потолка. Тихо, скромно, по-настоящему.
Подарки, конечно, были — отец Санжара скупил полмагазина игрушек. Их доставили, и теперь вся квартира забита ими так, что пройти невозможно.
Даурен видится с сыном — я не препятствую. Никогда не встану между ними. Ведь весь этот спектакль под названием «любовь» разыгрывался только ради одной цели — быть рядом с Санжаром, иметь право на него. Не пропадать же теперь его стараниям. Да и Санжар ни в чём не виноват. Он не должен лишаться отца только потому, что я оказалась лишней в этой игре. Пусть хоть они будут счастливы вместе.
А мне же остаётся жить дальше. Я уже выплакала целые океаны слёз — горьких, солёных, безудержных.
Сердце не просто болит — оно разрывается, истекает кровью, медленно угасает. Я задыхаюсь от этой пустоты внутри себя: каждый вдох — как удар ножом, каждый выдох — будто последний. Но я не умираю. Я всё ещё живу. Дышу. Хожу. Существую. И деться мне некуда.
Только как жить дальше, когда внутри один пепел? Как быть счастливой матерью, если улыбка сыну даётся через неимоверную силу? Моё состояние отражается на нём. Санжар чувствует всё — он же часть меня. Хнычет без причины, тянется ко мне, цепляется за руку, не отходит ни на шаг. Его тревога — зеркало моей боли.
Слова мамы «будь сильной ради ребёнка» звучат как издёвка. Сил нет. Их просто нет. Меня самой больше нет — осталась только оболочка: хожу, говорю, кормлю сына, а внутри пусто. Душу вырвали с корнем, растоптали, раздавили, надругались над ней и посмеялись вдогонку.
Я не знаю, как собрать себя заново из этих осколков.
Как снова научиться дышать, не задыхаясь от боли? Как вернуться в жизнь, если внутри всё умерло?
— Мик, мне не нравится его кашель, — едва слышно произносит тётя Рая, прислонившись к дверному косяку.
Я вздрагиваю, словно от удара током, и мгновенно вскакиваю с кровати, сердце колотится в горле. В два прыжка оказываюсь у кроватки Санжара. Малыш спит, тихо посапывая. Прикладываю ладонь ко лбу — тёплый, но не горячий, жара нет. И кашля я не слышала ни разу.
Господи… если с моим ребёнком что-то случится, я себе этого не прощу. Никогда.
«Давай, Мирай, приходи в себя!» — бью себя по щекам.
Но я не понимаю, как прийти в себя, когда меня нет. Как?!
Как собраться, чтобы жить и заботиться о сыне?
— Да не с ним, — шепчет тётя, подходя к кроватке.
Смотрит на меня щенячьими глазами, а в голосе бесконечная жалость:
— Он… в подъезде кашляет. Уже несколько дней.
Он — это Даурен. Приехал на следующий день, как очнулся в обнимку с Азаматом, и с тех пор не уезжал. Живёт в моём подъезде, как бездомный пёс, которого выгнали, но он всё равно возвращается к порогу.
Днём сидит на лестнице у моей двери, ночью — там же, на холодном бетоне. Выходит только покурить под этот бесконечный дождь: стоит под козырьком, без куртки, в одном пиджаке. А дождь, несмотря на конец апреля, временами переходит в снег. Кажется, он ничего не чувствует — может сидеть под моим окном и под снег, и под дождь, всё в том же пиджаке, пока не промокнет до нитки.
А потом снова поднимается на площадку — мокрый, замёрзший, упрямый.
Соседи несколько раз вызывали полицию. Его забирают, а через пару часов он возвращается. Тихо, незаметно, как тень, проскальзывает в подъезд и снова поднимается на мою площадку. Садится на холодный бетон и ждёт.
Не стучит. Не тарабанит, не кричит, не требует показать ему сына. Даже не просит впустить. Просто сидит. Молчит. Ждёт — часами, сутками, — когда я наконец открою дверь и позволю ему сказать то, что, по его мнению, всё объяснит. Когда выслушаю его версию, его оправдания, его «правду», которая якобы всё исправит.
Но я уже достаточно увидела — слишком много, чтобы когда-нибудь забыть. Те кадры с камер отеля, голосовые сообщения — они выжжены в моей памяти раскалённым железом, ярче и чётче любых его слов. Каждая деталь впивается в мозг, как осколки стекла, и никакие объяснения не вытащат их оттуда.
Всё, что он скажет теперь, — не имеет значения. Ни одно оправдание, ни одна слеза, ни одно «прости» не залатает ту бездонную дыру, которую он сам пробил в моей жизни. Она огромная, чёрная, поглотила всё — и меня, и его, и всё, что было между нами. Ничего не осталось.
Я не выйду. Не открою дверь. Не дам ему шанса снова переступить порог и отравить воздух, которым я дышу ради сына.
Для меня Даурена Байжанова больше не существует. Я вычеркнула его из своей жизни. Навсегда.
А он кашляет там, в холоде и сырости, и этот звук проникает сквозь дверь — хриплый, болезненный, будто рвётся из самой груди. И где-то глубоко внутри, в той части меня, которую я пытаюсь задушить, что-то болезненно сжимается. Но я не двигаюсь с места. Стою, прижавшись спиной к стене, и заставляю себя оставаться на месте.
Снова этот кашель — глубокий, надсадный, с хриплым свистом. Он проникает сквозь дверь, эхом отдаётся в коридоре, впивается в меня, как игла.
— Мне кажется, уже не полицию надо вызывать, а медиков, — бормочет тётя Рая, бросаясь к входной двери.
Я стою как вкопанная, смотрю ей вслед, ноги словно приросли к полу. Она выходит, оставляя дверь нараспашку, и я слышу её голос — полный беспокойства:
— Даурен, да ты горишь весь! Температура, наверное, под сорок. Сейчас вызову скорую, тебя заберут в больницу.
— Я… не уеду… пока не поговорю с Мирай, — доносится его ответ — хриплый, прерывистый, едва слышный.
— Дурак ты, Даурен! Если умрёшь от пневмонии прямо здесь, на лестнице, то вообще никогда с ней не поговоришь! — почти кричит тётя Рая, в её тоне — смесь злости и жалости.
Я не выдерживаю. Сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит из груди. Ноги сами несут меня к двери. Выхожу в подъезд.
Он сидит на лестнице, прислонившись к стене — мокрый, жалкий, весь дрожит мелкой дрожью. Лицо бледное, губы посинели, глаза ввалились.
Увидев меня, пытается встать — шатко, неуклюже. Тётя Рая подхватывает его под локоть, помогает выпрямиться. Он стоит, покачиваясь, и смотрит на меня — в глазах целая буря: боль, страх, вина, отчаяние, мольба.
Губы шевелятся, хочет что-то сказать, но вырывается только хрип — сухой, мучительный.
— Уходи, — тихо говорю я, голос дрожит, но я заставляю его звучать твёрдо. — Ты нужен своему сыну живым. Так что хватит играть здесь в жертву.
— Пожалуйста… выслушай меня… — шепчет он, почти без голоса, срываясь на кашель.
— Нет. Это ты меня выслушай, Даурен. Один раз и навсегда. Не пренебрегай здоровьем. Тебе ещё поднимать сына на ноги, воспитывать его по-мужски, учить тому, чему не смогу научить я как женщина. Ты и твои родители можете видеть Санжара в любой момент — я никогда не встану на пути. Когда он подрастёт, забирайте к себе на выходные, на каникулы, сколько захотите. Мой сын не должен лишаться родных — ни бабушки с дедушкой, ни отца. Я обещаю: дверь для вас всегда будет открыта. Ради него.
Но ты… ты обещай мне одно: уйди отсюда и забудь обо мне. Я для тебя — всего лишь женщина, которая родила твоего ребёнка. Ничего больше. Пойми наконец: Санжар нас связывает, да. Но наши миры — разные. Совершенно разные. Прошу тебя, не лезь в мой. Не разрушай то хрупкое, что ещё держит меня на плаву, что помогает жить дальше — ради него. Я нужна сыну. Целой. Живой.
Говорю это, а внутри всё переворачивается. Тошнота подкатывает к горлу волной — горькой, удушающей. Я не помню, когда в последний раз нормально ела: всё кажется безвкусным, всё застревает в горле.
Тётя Рая мгновенно замечает — щурится, хмурится, хочет что-то сказать, но я едва заметно качаю головой. Держусь. Улыбаюсь уголками губ, чтобы не выдать, как мне плохо. Мне не может быть плохо. И хорошо быть тоже не может. Для этого нужна душа, а моя… её больше нет.
Разворачиваюсь и захожу обратно в квартиру. Закрываю дверь — тихо, но решительно.
Подхожу к окну, и в этот миг гремит гром — оглушительный, раскатистый, будто небо само разрывается от боли. Я вздрагиваю всем телом. Молния вспыхивает ярко, на миг освещая комнату холодным белым светом. Ветер воет всё сильнее, хлещет дождём по стёклам. И вдруг — резкий, оглушительный треск, как выстрел. Дерево во дворе, старое, подгнившее, не выдержало — рухнуло с корнем, ломая ветви, разбивая асфальт. Земля дрожит под ударом.
Я стою у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю на поваленное дерево во дворе. Его корни торчат из земли, словно вырванные вены, ветви беспомощно раскинуты по асфальту. Оно, как и я, потеряло связь с жизнью. Лишилось опоры.
Дождь хлещет по листве, молнии рвут небо на части, гром вновь раскатывается тяжёлыми ударами, от которых вибрируют стёкла. Вот и всё. Весна наконец разразилась настоящей грозой — яростной, очищающей, беспощадной. Скоро она утихнет, тучи разойдутся, выглянет солнце, станет теплее. Запахнет цветущими абрикосами и мокрой землёй. А я… я смогу жить дальше. Без любви. Без надежды. Без женского счастья. Просто жить — ради Санжара, ради утра, ради солнца, ради улыбки сына, которая всё ещё способна пробить эту стену боли.
Тёте Рае всё-таки удалось уговорить Даурена уехать. Я вижу, как они выходят из подъезда: он шатается, едва переставляет ноги, опираясь на её руку. Она почти тащит его к машине. Он открывает дверь, медленно, с трудом опускается за руль. Тётя Рая что-то говорит ему напоследок — строго, но заботливо, — потом перебегает дорогу под ливнем и скрывается в аптеке напротив. Я знаю, зачем. За тестом. Она подозревает, спрашивает о цикле, а я молчу.
Машина всё ещё стоит под дождём. Я уже хочу отойти от окна, отвернуться, забыть, как вдруг она трогается. Медленно, осторожно выезжает со двора, колесами шурша по лужам, и слабые брызги разлетаются в стороны. Наконец огромный джип скрывается под аркой, растворяясь в дожде и исчезая из виду.
Я выдыхаю — долго, глубоко и чувствую, как накатывает облегчение. Главное — он уехал. Сам сел за руль, сам убрался отсюда. Надеюсь, доберётся домой без происшествий, родители встретят, уложат в постель, вызовут врача. О нём позаботятся. Он выздоровеет. Должен — ради сына.
Иду в спальню, падаю на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к груди, обнимаю подушку и впервые за эти недели проваливаюсь в глубокий сон. Словно тело наконец сдалось, позволив себе отключиться.
Просыпаюсь от грома — он всё ещё гремит, дождь льётся с новой силой, барабанит по подоконнику, как тысячи пальцев. Комната тонет в сером полумраке.
Поднимаю голову — и вижу их. Тётя Рая стоит у кровати, бледная, как мел, губы сжаты. Рядом мама — крепко держит Санжара на руках, он сонно морщится, но не плачет.
— Мика, — тихо, но встревожено произносит тётя, — Звонили родители Даурена. Он в реанимации, в коме.
Мир замирает. Сердце пропускает удар, потом ещё один. Воздух застревает в горле, лёгкие отказываются работать.
— Авария? — хриплю еле слышно, уже вскакиваю, ищу глазами одежду, телефон, ключи. — Какая больница? Я сейчас… поеду…
— Нет, не авария, — тётя Рая качает головой. — Он доехал до дома нормально. Родители встретили.
Я замираю на полушаге, ноги подкашиваются.
— Но… из машины выйти не смог. Упал прямо у порога. Пневмония. Тяжёлая. Сейчас в реанимации. Под ИВЛ. В искусственной коме.
Слова режут меня один за другим — как острые клинки. Я стою, не дыша, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В ушах гул. В голове только эти слова: он в коме, под ИВЛ, тяжёлая пневмония. Ноги вдруг немеют, я хватаюсь за край кровати, но руки не держат. Тётя Рая кричит, хватает меня. Мама одной рукой пытается удержать.
В груди жжёт, воздуха не хватает. Сердце колотится, потом вдруг замирает. А перед глазами темнеет. Последнее, что вижу: Санжар тянет ко мне ручки и плачет.
А потом — ничего. Только темнота и тишина.
Глаза открываю медленно. Всё плывёт. Свет яркий, белый. Пахнет лекарствами. В руке трубка от капельницы, рядом пикает аппарат.
Тётя Рая сидит рядом, хватает мою руку.
— Мирай, слава Богу, очнулась! — шепчет она, глаза красные.
Мама стоит с Санжаром на руках. Он смотрит на меня и тихо хнычет.
— Где я? — хриплю. В горле невыносимая сухость.
— В больнице, родная. Ты упала без сознания. Давление упало, ты ничего не ела, не спала…
Вспоминаю всё сразу. Даурен. Кома.
Пытаюсь сесть — резко, не думая, но голова кружится, мир качается, и опять в глазах темнеет.
Капельница тянет руку, катетер жжёт в вене.
— Даурен… как он? — шепчу.
Тётя Рая и мама переглядываются. В комнате повисает тяжёлая тишина, такая, что слышно, как пикает монитор.
— Пока без изменений, — тихо говорит мама, опуская глаза.
— Я к нему! — вырываю катетер из руки, игла выходит с кровью, но мне всё равно. — В какой он больнице?
— В этой же, детка, — тётя Рая пытается удержать меня за плечи. — Но тебя не пустят. Ты только очнулась.
— Мне всё равно! — отталкиваю её руки и встаю. Ноги дрожат, колени подгибаются, но я держусь за спинку кровати. — Пустите меня к нему!
— Мика, сядь! — мама повышает голос. — Тебе нельзя волноваться. Ты должна беречь себя… Ты беременна!
Я замираю. Словно меня ударили по лицу.
— Что?.. — шепчу, глядя на неё.
— Анализ крови показал, — тихо говорит тётя Рая. — Две недели.
В голове пустота. Ещё один ребёнок. От него. Тот, кого я вычеркнула из своей жизни.
— Тогда тем более… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — Тем более я должна пойти к отцу своих детей.
Мама смотрит на меня долго, потом вздыхает.
— Отведи её, Рая, — говорит она. — Она не успокоится.
Тётя Рая кивает, накидывает на меня больничный халат, помогает обуться в тапочки. Выводит в коридор. Я иду, цепляясь за её руку, ноги еле двигаются. Где-то на полпути мне подкатывают коляску — медсестра видит, что я едва передвигаюсь. Я плюхаюсь в неё, не споря. Только бы быстрее. Быстрее добраться до этой проклятой реанимации.
Подъезжаю — и вижу их. Родители Даурена стоят у стеклянной двери. Мама его плачет навзрыд, уткнувшись в плечо мужа. Отец обнимает её, но сам белый как стена. Рядом врач в халате, говорит тихо, но я слышу каждое слово:
— Мы ввели его в медикаментозную кому. Это единственный способ снять нагрузку с мозга и сердца. Скажу прямо: прогнозы очень плохие. Началась полиорганная недостаточность. Почки отказали полностью — мы подключили гемодиализ. Печень тоже на грани. Пациент держится только за счёт сердца. Сердце у него крепкое, но даже оно… может в любую минуту отказать. И мозг… — врач качает головой и опускает взгляд. — Он уже больше там… чем здесь.
Мать Даурена всхлипывает, голос срывается:
— Что… что это значит?
— Это значит, что мы сделаем всё возможное. Аппараты будут дышать за него, качать кровь, очищать её. Но мозг заменить нельзя. Нет такого аппарата. Если он не начнёт возвращаться сам… мы не сможем его удержать.
Они поворачиваются — и видят меня. Замерли. В глазах — боль, растерянность, упрёк. Я встаю с коляски, ноги дрожат, но иду к врачу.
— Можно… можно мне к нему? — спрашиваю тихо. Плачу. — Хоть на минуту. Хоть на полминуты.
Врач смотрит на меня, потом на тётю Раю. Она кивает. Меня быстро переодевают: новый халат, маска, бахилы, шапочка. Дезинфицируют руки. И пропускают внутрь.
Подхожу к кровати.
Он лежит неподвижный, лицо спокойное… красивое… будто спит. Губы чуть приоткрыты, трубка изо рта, подключённая к аппарату. Грудь поднимается и опускается ровно — но не сама, её заставляют работать. Провода, трубки, мониторы. Всё пикает, шипит, капает.
Я беру его руку — теплую, тяжёлую, родную. Сжимаю осторожно и шепчу еле слышно:
— Не уходи, пожалуйста. Ты нам нужен, мне, сыну, и нашей дочери. Я знаю, у нас будет дочь.
Не успеваю отпустить голову на его руку, как вдруг резкий, пронзительный писк. Один из мониторов взрывается тревожным сигналом, красные цифры на экране падают, линия сердечного ритма начинает дёргаться, потом вытягивается в прямую.
Сестра вскакивает, кричит: «Код синий!» Дверь распахивается, в палату врываются врачи, реаниматологи — кто-то отталкивает меня в сторону, кто-то уже хватает дефибриллятор. «Заряд!» — «Разряд!» — «Ещё!» Голоса сливаются в сплошной гул.
Меня выталкивают за дверь и захлопывают её перед носом. А я прислоняюсь к ней лбом и стою… плачу, молю Бога, понимая, что не знаю ни одной молитвы. Обещаю Ему, что выучу все, буду молиться, держать пост, раздавать милостыню, всё, лишь бы он выжил.
Мама Даурена тихо всхлипывает, отец обнимает её. Мы не говорим ни слова. Только ждём. Секунды тянутся, как часы. Из-за двери доносятся команды, шум аппаратов, чей-то сдавленный крик.
Наконец дверь открывается. Выходит врач — тот самый, что говорил раньше. Лицо уставшее, глаза опущены. Он снимает шапочку, комкает её в руках, подходит к родителям Даурена. Голос тихий, ровный, профессионально спокойный, но в нём слышна тяжесть:
— Мы сделали всё, что могли. Боролись до конца. Провели полный цикл реанимации, ввели все препараты, несколько раз запускали сердце… Но, к сожалению, несмотря на все усилия, спасти его не удалось. Время смерти — семнадцать двадцать семь.
Он замолкает, даёт им секунду. Мама Даурена издаёт протяжный, раздирающий стон и оседает на пол. Отец стоит неподвижно, только рука его сжимается в кулак. Врач кладёт ему ладонь на плечо — коротко, сочувственно — и тихо добавляет:
— Приношу глубокие соболезнования. Если хотите — можете зайти попрощаться.
Потом поворачивается ко мне, кивает едва заметно и уходит.
Я не дышу. Не могу. Мир рушится окончательно, и я падаю вместе с ним.
Это конец.