Условно мой

Пролог

Год назад

Торт я делала три дня.

Четыре яруса, крем-чиз, живые пионы, сверху — шоколадный шар, который полагалось разбить ложечкой, чтобы посыпались ягоды.

Я угробила на него неделю нервов и месячную выручку. Потому что это была годовщина. Пять лет. Пять лет со Стасом.

Я, дура, думала, что под шоколадным шаром будет не только малина.

Я думала, там будет кольцо.

Ресторан Стас выбрал сам — с белыми скатертями и официантами, которые смотрят на тебя так, будто ты недостаточно хороша для их вилок.

Собрал своих друзей, мою родню, притащил маму. Инна сидела во главе стола прямой, как гладильная доска, и весь вечер поглядывала на сына с таким обожанием, словно он вот-вот изобретёт лекарство от всего человечества разом.

Я держала Стаса за руку под столом и была почти счастлива.

Почти — это важное слово. Запомните его.

Он встал с бокалом. Постучал ножом по стеклу — тем самым жестом, которым люди объявляют что-то большое. У меня внутри всё запело хором.

Вот оно.

— Друзья, — начал Стас и выдержал паузу. Хороший актёр всегда держит паузу. — Спасибо, что собрались. Мне нужно кое-что сказать.

Я улыбалась так, что сводило щёки.

— Я долго думал. И понял, что не могу больше врать себе.

Мило. Сейчас скажет, что не может без меня.

— Мы с Женей — очень разные люди. Я это перерос.

Хор внутри меня сфальшивил и заткнулся.

— Я встретил ту, с которой хочу быть по-настоящему.

И — контрольный — из-за колонны, будто всё было отрепетировано до секунды, вышла девушка.

Длинная, глянцевая, в платье цвета «я дорогая». Подошла к Стасу и взяла его под локоть с видом хозяйки.

А Инна — вот что добило — Инна ей улыбнулась. Тепло. По-родственному. Как будто они знакомы не пять минут, а полгода.

Значит, знала. Сидела рядом со мной весь вечер, ела мой торт и знала.

За столом повисла та особая тишина, в которой слышно, как в тебя двадцать пар глаз втыкаются с жалостью. Родня замерла. Баба Валя открыла рот. Динка вцепилась в мою коленку под столом.

А я стояла посреди всего этого со своим четырёхъярусным шедевром и думала одно: не заплачь. Только не при них. Что угодно, только не жалость.

Плакать я не умею красиво. У меня краснеет нос и я икаю. Зато рот у меня работает быстрее головы — это фамильное.

— Стас, — сказала я неожиданно ровно. — Я тебе пять лет пекла. А ты, оказывается, всё это время был бисквитом.

Он моргнул.

— Красивый снаружи. А внутри — сухой и без начинки.

Кто-то из его друзей хрюкнул в салфетку. Глянцевая перестала улыбаться.

Я взяла со стола свою тарелочку с куском торта — своего же торта, между прочим, честно выстраданного, — и пошла к выходу.

Спина прямая, каблуки долбят по паркету, как метроном. Внутри всё осыпалось, как тот дурацкий шоколадный шар.

Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не…

Я обернулась в дверях.

— Малину, кстати, зря не попробовали, — сказала я залу. — Она была настоящая.

И вышла. Пафосно. Гордо.

Забыв, что приехала на его машине и теперь мне сорок минут топать до метро в вечерних туфлях.

Но это уже, знаете, детали.

***

Реветь я себе разрешила ровно два дня. По графику, как порядочный человек: с творожной запеканкой, тремя сезонами какого-то сериала и один раз — вслух, в подушку, чтобы соседи вызвали если не спасателей, то хоть участкового.

А на третий день была пятница. А по пятницам у нас семейный ужин.

И вот это уже была катастрофа помасштабнее Стаса.

Потому что моя родня — это не родня. Это следственный комитет с борщом.

Баба Валя, дед Гриша, тётя Люся, Динка, ещё пара седьмых-вод-на-киселе — все в сборе, все всё уже знают, и все смотрят на меня так.

С жалостью.

Знаете этот взгляд? «Ах, бедная Женечка». «Ах, такая хорошая, а не сложилось». «Ну ничего, найдётся и на неё кто-нибудь, не всё же коту масленица».

Тётя Люся вздохнула так, что колыхнулись занавески:

— Не расстраивайся, Женечка. Ты, главное, за собой следи. Мужчины любят ухоженных.

Баба Валя борщ хлебала молча. А потом поставила ложку — так, что звякнуло.

— А этот твой, — сказала она, — Стас. Гнида.

— Мама, — ахнула тётя Люся.

— Что «мама»? Гнида и есть. — Баба Валя обвела стол взглядом, под которым обычно сознаются во всём сразу. — Пять лет девке голову морочил, а потом при всех, как хорёк, из-за угла. И мамаша его, Инна эта, — тоже хороша. Сидела, улыбалась. Я б ей эту улыбку половником поправила.

Дед Гриша крякнул в бороду — не то осуждающе, не то одобрительно.

— Была б помоложе — поехала бы да поговорила с ним по-своему, — припечатала баба Валя. — Ты, Женя, не реви. Он тебя не стоил. Стоил бы — не бегал.

И на секунду мне стало почти тепло.

А потом она всё испортила.

— Одна не сиди. Одной плохо. Вон, Люсина знакомая тоже думала, что молодая, успеется, — а теперь коты и сериалы.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Я могла бы сказать правду. Что мне больно. Что меня растоптали при всех. Что я третий день ем запеканку прямо из формы и разговариваю с холодильником.

Но правда — это когда тебя жалеют. А жалость я в тот вечер уже переела так, что до сих пор изжога.

Поэтому я сделала то, что делаю всегда, когда страшно.

Я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Да у меня, вообще-то, уже есть мужчина.

Занавески замерли. Борщ замер. Дед Гриша поднял глаза от тарелки.

— Кто? — прищурилась баба Валя.

Кто-кто. Понятия не имею. Я его только что придумала.

— Потрясающий, — сказала я, набирая обороты, потому что тормозить было уже поздно. — Взрослый. Серьёзный. Не то что этот. При деньгах. Просто он… много работает. Командировки. Занят очень.

— И где ж он?

— В командировке, — блестяще выкрутилась я. — Как раз. Сейчас.