Усмирение мустанга

Пролог

Хедли

Жара в Техасе — это отдельный вид бедствия. Не то чтобы я драматизирую, но когда термометр показывает сто семь, а влажность висит в воздухе такой стеной, что можно резать ножом, единственное желание — залезть в морозилку и не вылезать до октября. Но октябрь в этом чертовом штате наступает только тогда, когда ему вздумается, а не когда молишься об этом.

Сегодня именно такой день. Солнце шпарит так, что асфальт плавится, а воздух дрожит маревом над водой. Озеро «Голубой ручей» — местная достопримечательность, которая в обычные дни выглядит как мутная лужа, но сегодня она превратилась в эпицентр всего города. Потому что когда в жарища, все — от старых фермеров до их раздражающе громких детей — слетаются к воде, как мухи на варенье.

Я лежу на покрывале, устроившись в тени старого дуба. Панамка съехала на глаза, книга лежит раскрытой на странице, где Хавьер, этот несносный садовник с накачанными ручищами, только что повалил Элоизу на кучу сена в конюшне. Боже. Я чувствую, как щеки начинают теплеть, и это точно не от солнца.

«Его пальцы скользнули по ее бедру, обжигая кожу даже через тонкую ткань платья, и она поняла, что больше не может притворяться леди. Не с ним».

Я переворачиваю страницу, закусывая губу. Возможно, я слишком много читаю такого, но, господи, это единственное, что не дает мне сойти с ума в этой дыре. В Блу-Крик нет ничего, кроме пыли, церквей и мужиков, которые думают, что лучший способ завести разговор — это свистнуть вслед.

— Хедли! Хедли, твою мать, ты где там?

Голос Кейтлин вырывает меня из конюшни Хавьера. Я поднимаю глаза. Мои коллеги из городской печати — Кейтлин, Марк и вечно ворчливый Роб — идут к моему покрывалу с пластиковым подносом, на котором дымятся хот-доги с такой силой, что кажется, они вот-вот взорвутся. Кейт, как всегда, в бикини, похожая на куклу Барби, которая решила, что работать необязательно. Марк вытирает пот со лба, и я почти вижу, как от него исходит пар.

— Ты что, собралась тут сидеть до вечера? — Кейтлин опускается рядом, протягивая мне хот-дог. — Иди на солнце, погрейся. Витамин D, говорят, прокачивает настроение лучше любых книжек.

— Мне и так хорошо, — я поправляю панамку и отодвигаю хот-дог. Только что я читала о том, как Хавьер целовал Элоизу до потери пульса, а теперь должна жевать сосиску в тесте с видом, что это вершина гастрономического удовольствия. — И я не люблю загорать.

— Ты бледная, как привидение, — говорит Роб, опускаясь на траву с таким кряхтением, будто ему лет шестьдесят, хотя он не старше тридцати пяти. — В Техасе не загорать — это преступление. Тебя же наша мать-природа за такое не полюбит.

— Ну и пусть не любит, — бурчу я, возвращаясь к книге.

Хавьер тем временем уже перешел к более решительным действиям, и я мысленно подбадриваю его:

«Давай, Хавьер, не подведи»

— Она опять в своем мире, — вздыхает Кейт, закатывая глаза. — Слушай, если ты когда-нибудь решишь выйти замуж за бумажного мужика, мы все придем на свадьбу. С букетами из страниц.

— Заткнись, Кейт, — я улыбаюсь, но взгляд уже скользит по строкам. Элоиза, эта идиотка, только что сказала: «Мы не можем. Между нами пропасть», и Хавьер ответил: «Тогда я построю через нее мост». Мне становится тепло внутри, даже в эту адскую жару.

Именно в этот момент мир решает, что моя идиллия слишком спокойная.

Топот. Грохот. Песок летит в лицо.

Прямо передо мной, метрах в двух, проносятся трое мужиков. Я вижу только мелькание ног, кучу мышц и слышу дикий рев, который больше подошел бы стаду диких быков. Они бегут к озеру, как будто за ними гонится сам дьявол, и это единственный способ спастись.

Роб и Марко отскакивают в стороны, чтобы их не затоптали.

Я поднимаю книгу, прикрывая лицо. Песок все равно лезет в глаза и на страницы.

«Господи, ну неужели нельзя было обойти стороной? Весь берег свободен, а они прут прямо по моему покрывалу»

— Вот козлы! — Кейтлин уже на ногах, отряхивает свой идеальный загар. — Совсем оборзели.

Я опускаю книгу и вижу, как один из них — тот, что бежит первым, с косынкой на голове, — хватается за старую веревку, привязанную к ветке дуба нависающей над водой. Он разгоняется, отрывается от земли и летит над озером, вопя что-то нечленораздельное. Его друзья прут следом, все трое уже почти голые, майки и рубашки летят на песок, как бесполезные тряпки.

— Да здравствует Америка! — орет первый, влетая в воду.

Я никогда не видела, чтобы человек влетал в воду с такой грацией. Это было величественно. И нелепо. И до жути смешно, как будто какой-то безумный Бог решил написать комедию прямо на моих глазах.

Следом за ним — здоровый парень, жилистый, как тростинка, с криком: «Банзай!» — и он ныряет, почти не поднимая брызг. За ним следом — натуральный медведь. Такой огромный, что, когда он падает в воду, кажется, бедное озеро содрогается, и огромная волна брызг летит во все стороны. Обдавая нас с головой. И мою книгу тоже.

— Черт! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю закрыть рот. — Моя книга!

Я смотрю на мокрые страницы, на растекающиеся чернила, и внутри что-то обрывается. «Его пальцы скользнули...» — больше не скользят. Они расплылись в синюю кляксу.