Успокоительный сбор. Зверобой для зверя

Пролог

Я не знала его имени, когда оно впервые прозвучало в эфире.

Это случилось за два месяца до того, как я переступила порог его дома. Я тогда ещё верила, что беда — это когда не хватает трёх тысяч на коммуналку. Что страшное — это выговор от начальницы. Что граница моего ада заканчивается потолком съёмной двушки, где по ночам скрипят батареи.

В новостях сказали: «Задержан предполагаемый лидер преступной группировки по кличке Зверь». Я переключила канал, потому что на плите закипал суп для Максима. Бульон мог убежать. Чужая война меня не касалась.

Через две недели его отпустили. «Недостаточно улик».

Я не обратила внимания.

Через месяц он снова был в сводках: перестрелка на юге города, три трупа, двое раненых. Оперативники говорили в камеру привычные фразы: «криминальные разборки», «передел сфер влияния», «личность устанавливается».

Журналисты назвали его «тенью». Потому что никто не знал его лица. Только кличка. Только страх, который катился перед ним, как радиация.

Я узнаю эту кличку позже. И тогда мне будет не до переключения каналов.

Но сейчас — сейчас я обычная женщина, которая выключает телевизор, потому что сын позвал из комнаты.

***

Квартира пахнет лекарствами и отчаянием.

Это особый запах. Его невозможно выветрить, даже если открыть все окна в феврале. Он въедается в шторы, в обои, в подушку, на которой я сплю одна уже третий год после развода. Запах сиропа от кашля, аэрозолей для горла, антибиотиков, которые мы пропили два курса, но толку — ноль.

Максим кашляет в соседней комнате.

Это не простой кашель. Я уже научилась различать оттенки. Сухой, лающий — плохо. Влажный, с хрипом — ещё хуже. А этот — надрывный, будто кто-то сжимает его маленькое горло изнутри. Он кашляет уже третью неделю. Температура падает к утру, а к вечеру снова поднимается.

Я сижу на кухне, смотрю на рассыпанные по столу монеты, купюры по пятьсот, тысяче — и понимаю, что это всё.

Двадцать три тысячи восемьсот рублей.

Это всё, что осталось после того, как я заплатила за аренду. Половину суммы мне одолжила подруга Надя. Сказала: «Отдашь, когда разбогатеешь». Мы обе знали, что я не разбогатею.

На столе лежит рецепт. Врач в областной больнице — молодая женщина с усталыми глазами — говорила со мной так, будто готовила к худшему. Она не сказала «рак». Она сказала: «Новообразование в области бронхов, требует оперативного вмешательства».

— Сколько стоит операция? — спросила я, и мой голос был чужим.

Она назвала сумму.

Я не помню, как вышла из кабинета. Помню только, что села на лавочку у крыльца, смотрела на голые деревья и считала. Миллион триста тысяч. С учётом послеоперационной реабилитации — почти два миллиона.

У меня не было двадцати трёх тысяч.

Максим закашлялся снова. Я встала, механически налила сироп в ложку, пошла к нему.

Он сидел на кровати, обложенный подушками, бледный, худой. Ему всего семь. Он должен бегать, играть в футбол, ныть из-за домашнего задания, а он сидит в этой душной комнате и смотрит в планшет, потому что сил на что-то другое нет.

— Мам, — сказал он, проглотив сироп и сморщившись, — а почему у папы теперь другая тётя?

Этот вопрос он задавал уже три раза за неделю. Развод — это травма, которая не заживает. Илья, мой бывший муж, ушёл полтора года назад к своей бухгалтерше. Алименты платил, когда не забывал. Последний раз перевёл пять тысяч два месяца назад.

— Потому что папа так решил, — ответила я, погладив его по голове. Волосы слиплись от пота.

— А ты теперь не выйдешь замуж?

— Может быть, — улыбнулась я. — Если ты разрешишь.

— Только чтобы хороший был, — сказал Максим и закашлялся снова.

Я вышла из комнаты, закрыла дверь, прислонилась к стене и сползла на пол.

Плакать я разучилась. Слёзы кончились где-то на третьем месяце после развода, когда я поняла, что Илья не вернётся. Осталась только сухая, колючая тоска, которая сворачивалась клубком в груди.

Я достала телефон. Пропущенных звонков: три. Все от Нади.

Набрала её номер.

— Слушай, — сказала она без приветствия. — Я тут поговорила с одним человеком. Он может помочь.

— Кто?

— Не важно. Он даёт деньги. Но условия… странные.

— Надя, мне нужно два миллиона. Банк не даст, у меня кредитная история — дыра. Илья не даст, он сам в долгах. Кто этот человек?

Надя помолчала.

— Его клиент. Он… ну, в общем, он из тех, кого боятся. У него свои правила. Но если ты согласишься на его условия, деньги будут завтра.

— Какие условия?

— Я не знаю точно. Знаю только, что он хочет встретиться. Лично.

Я посмотрела на дверь комнаты Максима. Из-за неё снова послышался кашель — глухой, выматывающий.

— Дай адрес, — сказала я.

Надя продиктовала. Я записала на обрывке рецепта.

Офис на окраине. Время — завтра, девятнадцать ноль-ноль.

— Марина, — сказала Надя перед тем, как бросить трубку. — Ты будь осторожнее. Он не обычный человек. Его называют…

— Кем называют?

— Зверем.

Я не вздрогнула. Я уже слышала эту кличку. По телевизору. В сводках новостей.

Перестрелка. Три трупа. Криминальные разборки.

Я посмотрела на рецепт. На имя Максима, написанное детским почерком на обороте — он учился писать прописные буквы.

У меня не было права бояться.

***

В это же время. Другой адрес.

Он стоял у окна.

Панорамное остекление, двадцать пятый этаж. Внизу — город, похожий на схему нервной системы: огни, провода, перекрёстки. Он смотрел на юг, где через час должны были прийти люди.

— Андрей Сергеевич, — осторожно позвал помощник. — Машины готовы. Люди на местах.

— Сколько их? — спросил он, не оборачиваясь.

— Семеро. У троих — стволы.

Он кивнул. Помощник ждал, но он молчал.

Его звали Андрей. Но это имя знали только двое — мать, похороненная пять лет назад, и старый вор, который взял его сопливым пацаном из детдома. Для всех остальных он был Зверем.