Усы за двенадцатью замками

Катажина

Автор: Мару Аги

Я родилась в шапито. В семье гадалки и безрукого канатоходца...

Я плохо помню отца: он погиб, когда мне было не больше пяти лет от роду. Сорвался с каната во время представления — страховочную сетку не закрепили, как следует... Тогда-то наша маленькая семья и потеряла всякую надежду покинуть цирк: вдвоём с матерью мы бы никогда не сумели выкупить свою свободу.

Мама потихоньку передавала мне своё мастерство и медленно угасала: после смерти отца она так и не смогла оправиться. Но гадалка из меня получалась совсем никудышная. Карты вечно путались, руны пропадали, кости становились на ребро, кофейная гуща бессмысленно размазывалась по дну чашек, а шар то и дело показывал всякие ужасы.

Прямо как в тот день, когда в шатёр вошла чудесная молодая пара, желающая узнать пол будущего ребёнка. Шар показал им зубастого монстра, разрывающего плоть несчастной роженицы. Женщина лишилась чувств, а мужчина так разозлился, что чуть не придушил меня. Не знаю, чем бы всё закончилось, если бы не мама — только она могла так ловко и изящно успокоить взбесившегося клиента.

С тех пор всё стало только хуже, ведь вести разносятся по миру так быстро. «В шапито бездарная гадалка показывает монстров в хрустальном шаре», — ха! Клиенты приходили лишь затем, чтобы поглумиться надо мной, а потом поднимали крик и требовали назад свои деньги…

Мама никогда не упрекала: какой смысл ругать человека за отсутствие таланта? Но она и не сдавалась, упорно продолжая наставлять меня. «Талант — это только туго натянутый канат под ногами канатоходца. А умение пройти по нему — мастерство, добываемое трудом», — так она говорила.

А когда мне исполнилось пятнадцать, появились они. Просто взяли и выросли за одну ночь! Я ужасно испугалась, а мама, обняв меня, заплакала, ведь с этими усами я стала ещё больше походить на отца.

Меня тут же заставили выступать, но публике было не интересно смотреть на усатую девицу, а ничего особенного делать я не умела. Зато им понравилось, когда меня раздели по пояс и пустили в одних панталонах в клетку — водить на тяжёлой цепи старого льва.

Публика по ту сторону клетки смеялась и свистела. Однажды кто-то бросил в нас с Говардом камешком. Потом ещё и ещё... С большим трудом зрителей удалось утихомирить. Это было так унизительно. Так больно. И ужасно страшно. Страшно, когда твоя жизнь зависит от того, сумеет ли вовремя остановиться беснующаяся толпа.

Говард вскоре умер, и одна, без льва, я стала никому не нужна. Тогда меня, наконец, оставили в покое и посадили в шатёр гадалки. К тому времени мамы уже не стало.

В шатре дела шли не лучше, чем в клетке. К молодой усатой гадалке-неумехе люди шли неохотно, зато по-прежнему с большим азартом скандалили и требовали вернуть свои жалкие монеты, если им не нравился карточный расклад или предсказание. А им никогда ничего не нравилось. Во всех захолустных городках, куда бы ни приехал цирк, было одно и то же: будто менялся только ландшафт и названия, но не люди.

Однажды ночью, когда толпа гуляющих отхлынула от шапито и разошлась по домам, я услышала разговор пьяных акробатов. Они сидели у костра за моим шатром и говорили про некий Перекрёсток миров со множеством дверей, каждая из которых приведёт открывшего её в другой мир, какой ни пожелаешь.

— И что, — икнув, уточнил один, — можно попасть, куда угодно?

— О чём я и толкую, дурень, — заплетающимся языком ответил другой, — только попробуй-ка найти этот П-перекрёсток…

Я слушала не дыша, притаившись за кустом азалии, но разговоры смолкли, и вскоре над шапито разнёсся раскатистый храп.

Как же мне захотелось оказаться в другом мире! Прожить жизнь, в которой у меня был бы выбор. Свой собственный выбор.

Вернувшись в шатёр, я расплакалась, ведь мне ни за что и никогда не удастся покинуть шапито и обрести свободу. Я схватила магический шар, подняла над головой — хотела швырнуть его на землю, разбить вдребезги и растоптать осколки! — как вдруг он засветился.

Этой ночью магический шар впервые по-настоящему ожил в моих неумелых руках и показал мне Перекрёсток миров. Бросив кости и разложив карты, я так ясно увидела путь, что в груди моей стало легко-легко, а голова закружилась, словно от аромата того терпкого и плотного красного вина, которое по субботам пила мама. Чёрные свечи в кои-то веки не коптили и не трещали, а окутали меня с ног до головы серым бархатным дымом.

Быстро побросав свои пожитки в старую холщовую сумку, расшитую розовыми и фиолетовыми цветами прабабушкиной рукой, я бросилась бежать. Оберегающей силы чёрных свечей хватило ровно на столько, чтобы добраться до переулка, где нашлась старая узкая дверь, за которой оказалось это странное место и этот самый бар.

***

— И вот я здесь, — прошептала Катажина.

— В нужном месте и в нужное время... — так же негромко продолжил за неё Фергус.

— Что ты имеешь в виду?

В ответ Фергус лишь кивнул в сторону красной двери. Про себя он отметил, что сегодня она пользуется большой популярностью.

— Эта дверь, — бармен решил пояснить Катажине, — приведёт тебя в желанный мир, где ты сможешь начать жизнь с чистого листа. Ту, которую ты хотела.

Гостья замялась. Она лишь переводила взгляд с Фергуса на дверь и обратно, не веря, что счастье оказалось так близко. Сердце её наполнилось предвкушением, заставляющим душу трепетать перед неизвестностью. Желанный мир мог оказаться как лучшим, так и худшим — она не могла знать наверняка.