Утбурд

Утбурд

Тревожится Агнета, вокруг озирается – ей одной почудилось? Если так – гибло дело, настигает её прошлое, убиенное, невинное, безысходное.

– Чего ты, дочка? – мать замечает. Она кормила Агнету дольше других, год тогда был урожайным, да и после держала её ближе всех к себе, привязалась к ней крепче, чем к другим детям – тем не повезло, явились в суровые годы. Сейчас же, видя бледное лицо дочери, тревожится. – Захворала?

Захворала она давно, душою, а телом только сейчас доходит.

– Страшно, – отвечает Агнета. Сначала говорить не хочется вовсе, но чем в страхе одной дрожать, всё лучше найти хоть какую-нибудь опору.

Мать смотрит в её лицо, читает ответы.

– Ты сделала что должна была, – наконец, отвечает она. В её голосе нет упрёка, одна уверенность. – Должна была, вот и всё. Одно дело – роди ты его хоть здоровым, так ничего бы, стерпели и взгляды бы, и слухи, да и прокормили бы! А так…

Она отмахивается, чего, дескать, ещё душу ворошить?

Агнета молчит. Знает она эти слова. Мать её уговаривала и сестра тоже. Правы были – раз уж сглупила, да она и сама знает что виновата, на другое утро сама повинилась перед матерью, как есть, так и признала: не помнит ничего, мёд был крепок, хмель был быстрым. А утром позор, стыдоба. Но стыдоба – это ещё ничего, не она первая, не она последняя. Вытерпела бы. И мать с сестрой поплакали, погоревали бы, да помогли.

Но родила она в ту ночь больного ребёнка. Сама видала – кожа серая, один глаз слепой – пеленою подёрнут, да и искривлена спина…

Такие в их деревне не нужны. Не быть им охотниками, да и мудрецами тоже. Это уже не просто позор – это уже обуза деревне. А с обузой поступают известно как – с древних времён несчастная мать, или кто из женщин в семье её выносят такое дитя в поле, на мороз. Морозы крепкие, схватят – не разожмёшь, жизнь отнимут, а с женщины тяжесть смыта. Не принесла обузу в общину, не стала сама позором, можно дальше жить.

Правда, говорят, возвращаются они… но мать говорила, что слухи это, а пускают их те, кто от древних богов отрёкся, а в единого, чужого бога уверовал. Да только может ли быть такое, чтобы один бог за всё отвечал? Отступление это, вот и всё. И принесли отступление чужаки. А на их земле, да в общине их чужаков не было, только слухи о них ходили недобрые.

– Ты подумай, – уговаривала мать Агнету, – ну на что тебе, немужней, дитя больное? Добро бы ещё здорового родила, а так?! Урожай был дурной прошлым летом, самим бы хватило. А это, несчастье, к чему? Он и не понял ничего, не жил ещё, так не томи его дух, пусть он идёт.

– Страшно… – шептала тогда Агнета, плакать уже не могла, сил не доставало.

– Так ты сама виноватая! – сестра тут же, подле них стояла, а слово оставить не могла. – Теперь поступи как надо, как подобает.

Не хватило сил тогда у Агнеты, протянула она дитя своё матери, да отвернулась к стене. В горячке три дня пробыла, о младенце не спрашивала – знала, нет его уж на свете. Зимние морозы подходили к их деревне, ночью прохватывали так, что пришлось закрываться двумя шкурами. Какое тут выживание для дитя?

Не волки схватят, так мороз прибьёт. И взрослому в такую зиму не выжить одному.

Стерпелось как-то сердце, прижилось, и община не косилась, не первая Агнета, не последняя – обычай древний, когда больной рождался, или в насилии – приходили чужаки, или же когда сама сглупила, или год какой дурной вышел, что рта лишнего не прокормить… словом, так поступали многие, и вскоре от Агнеты даже тень отошла обсуждений. К чему говорить, когда вокруг дела много?

Почти зажила и душа, когда случилось. Сначала будто бы тихо, как уханье совы. Неделю назад услышалось. Тогда Агнета не обратила внимания, сова да сова, что, сов у них мало? Но почему-то от этого уханья вся кожа заледенела, и пришло дурное предчувствие.

Если её дитя стало утбурдом? Мертвым мстительным духом? Если слухи не лгут? Если слухи – это не просто сказки от чужаков, которые хотят, чтобы верили не в древних правдивых суровых богов, а в какого-то нового, чужого?

Утешала себя Агнета, сова да сова! Всё дух тревожный в ней самой. Но теперь каждый день звучало это тихое уханье, и становилось оно отчётливее, и выделялось среди птичьего стона, и леденела кожа. А сейчас и вовсе – как будто в самом доме прозвучало! Не выдержала Агнета, вот и сдаётся:

– Страшно.

Мать говорит то, что говорила тогда. Но Агнета качает головой, всё это ей уже знакомо, ей другое важнее:

– Ты слышала?

– Что слышала? – она смотрит на дочь встревоженно, с недоверием.

– Как будто сова. В доме.

Мать не отвечает. В глазах её много чего мешается – и отчаяние, и боль за своё дитя, и тоска, и, что много хуже – ужас. Агнета клясться может, что сейчас и её мать с тревогой думает о том, что, быть может, сказки про вернувшихся, про утбурдов, это вовсе не сказки? Ведь жила и в её деревне одна ведунья, к которой женщины под покровом темноты выскальзывали, да возвращались, держа то перья, то склянки, и тоже про сов меж собою говорили, про уханье, что это, мол, первый знак!

А одну и из ледяной реки вытащили лишь к весне. Тоже унесла дитя. Металась потом по деревне, жаловалась, что спать не может, что пугает её совиное уханье, да плач, зовёт куда-то. Ведунья её и слушать не стала, оттолкнула от себя среди улицы:

– Тяжело твой ребёнок умирал, успел узнать боль.

Отказалась она помогать. А что дальше было? Кто уж узнает-то?

– Слухи это, сказки, – но держаться надо строго. Хватит с Агнеты страданий. Виновата, да, но не губить же всю жизнь за вину? Не она первая, не она последняя, давно обычай идёт, давно богов уважают и им отдают тех, кто их общине не сгодится. На всём севере так поступают! Так с чего бы духу привязаться именно к Агнете? Ночь была холодная, умереть он должен был быстро. Так почему же сейчас её пугать-то?

– А если нет? – на Агнете нет ни кровинки, всё лицо белое, как снег, который пошёл той ночью. Той ночью, когда она, оставив свою дочь лежать в тоске и боли, которая сильнее физической, понесла дитя в пустоту.