Утро в постели Убийцы

Глава 1. Утро в постели убийцы

Александра Левина проснулась раньше него.

Некоторое время она лежала неподвижно, глядя в высокий потолок, по которому медленно полз утренний свет. За плотными шторами город уже начинал шуметь, но сюда, в спальню старой квартиры на Петроградской стороне, этот шум доходил приглушённым, почти почтительным. Словно даже улица понимала, что здесь нельзя говорить слишком громко.

Рядом спал человек, которого она должна была арестовать.

Эта мысль не пришла внезапно. Не ударила током, не заставила сердце ускориться, не вытолкнула её из постели. Александра знала это ещё ночью. Знала, когда переступала порог его квартиры. Знала, когда оставляла кобуру на кресле у двери. Знала, когда он наливал вино и спрашивал, хочет ли она остаться, причём спрашивал так спокойно, будто речь шла не о падении, а о погоде. Знала, когда его рука легла ей на спину. Знала, когда перестала отвечать себе на вопросы.

Теперь знание просто лежало рядом с ней, тёплое, тихое, живое.

Марк Вельский спал на боку, отвернувшись к окну. Простыня сползла до пояса, оставив открытой линию плеча и часть спины. На коже не было ничего особенного: ни шрамов, ни татуировок, ни следов той другой жизни, которую он тщательно прятал за безупречными рубашками, сдержанными улыбками и манерой слушать собеседника так, будто в мире не существовало ничего важнее его слов.

На вид он не был чудовищем.

Чудовища вообще редко выглядят так, как их изображают в школьных книгах и дешёвых сериалах. Они не ходят в чёрном плаще, не улыбаются слишком широко, не оставляют кровавые записки на стенах. Настоящие чудовища умеют выбирать вино к ужину, цитировать Рильке по памяти, разговаривать с официантами вежливее, чем большинство людей разговаривает с родными, и аккуратно закрывать окно, если женщине становится холодно.

На прикроватной тумбе лежала книга на французском. Тонкий томик в тёмно-зелёном переплёте, раскрытый закладкой примерно на середине. Рядом стоял бокал воды, который Марк принёс ей ночью, когда она попросила пить. Чуть ближе к краю лежала её серьга — маленькая серебряная капля, которую он снял сам, медленно, осторожно, почти церемонно. Часы показывали семь утра.

Александра смотрела на эти вещи и чувствовала себя человеком, который проснулся не в чужой постели, а на месте преступления.

Впрочем, это почти так и было.

На кресле у стены лежала её одежда. Чёрная водолазка, брюки, ремень. Поверх спинки висела кобура. Пистолет был внутри. Там же, в кармане пальто в прихожей, лежали наручники. Обычные, стальные, служебные. Она знала их вес. Знала характерный холод металла. Знала, как быстро может достать их одной рукой, если понадобится.

До пальто было не больше десяти шагов.

До телефона — два.

До кабинета Марка — двадцать, если пройти через коридор и свернуть налево. В нижнем ящике письменного стола, под папками с аукционными каталогами, лежал плотный серый конверт. В нём были фотографии. Не все, конечно. Он не был настолько глуп. Но достаточно. Снимки людей, чьи смерти последние четыре месяца связывали между собой только несколько слишком тонких деталей, которые никто, кроме Александры, сначала не воспринимал всерьёз.

На одной фотографии был Игорь Пестов, найденный в салоне собственной машины у Финляндского вокзала. На другой — адвокат Вадим Ермаков, которого обнаружили в его загородном доме с бокалом коньяка на столе и странно спокойным выражением лица. На третьей — Кирилл Зорин, бывший следователь, уволенный за превышение полномочий и давно живший на деньги, происхождение которых никто особенно не хотел проверять.

Все трое были мертвы.

Все трое, если верить официальным документам, умерли при разных обстоятельствах.

И все трое, если верить Марку Вельскому, заслуживали смерти.

Александра знала, где лежит нож.

Не тот, которым убивали. Марк не был бы настолько сентиментален и настолько самонадеян одновременно. Обычный кухонный нож, лежащий в деревянной подставке на столешнице. Хорошая японская сталь, тёмная рукоять, безупречная заточка. Вчера вечером он нарезал им грушу и сыр, пока рассказывал о старых венецианских гравюрах. Делал это спокойно, точно, без лишних движений. Александра тогда смотрела на его пальцы и думала о том, что эти же руки, возможно, держали другой нож.

Теперь она знала: не возможно.

Держали.

Марк чуть пошевелился во сне.

Александра замерла.

Это было почти смешно. Капитан полиции, двенадцать лет в уголовном розыске, три ранения, два поощрения, одна почти состоявшаяся карьера в управлении и репутация человека, которого трудно вывести из равновесия, лежала рядом с убийцей и боялась, что он проснётся.

Не потому, что опасалась его.

В этом и заключалась настоящая проблема.

Она не боялась Марка.

Во всяком случае, не так, как должна была.

За семь дней знакомства Александра успела понять: если бы он хотел причинить ей вред, она бы уже не проснулась. Не потому, что была слабее. Потому что он слишком долго готовился к любому действию. Слишком хорошо видел людей. Слишком быстро замечал то, что другие считали надёжно спрятанным. Он не импровизировал в важных вещах. Импровизация была для тех, кто надеется на удачу. Марк полагался на точность.

И всё же рядом с ним она чувствовала себя не жертвой.

Хуже.

Она чувствовала себя понятой.

Эта мысль была настолько опасной, что Александра почти физически захотела оттолкнуть её. Встать, одеться, взять пистолет, достать наручники, вызвать группу и закончить всё до того, как утро успеет превратиться в оправдание. Нельзя было лежать рядом с серийным убийцей и думать о том, что он понимает тебя лучше, чем коллеги, бывшие любовники и люди, с которыми ты делила половину жизни. Нельзя было вспоминать, как он смотрел на неё ночью — без жалости, без снисхождения, без попытки сделать её мягче, удобнее или слабее. Нельзя было позволять себе странную благодарность за то, что рядом с ним не приходилось притворяться хорошей.