Утроба тьмы

Утроба тьмы

Изначально я не питал ни малейшего желания делиться с кем бы то ни было историей, приключившейся со мною прошлой осенью близ Данвичских выселков — небольшой, давно заброшенной деревушки в окрестностях Аркхема. Однако мой психиатр, доктор Саймон Бэллсбери, настоял, убежденный, что это откровение станет краеугольным камнем моего исцеления, ибо даже он, выслушавший множество моих бредовых исповедей, до сей поры не ведал всех чудовищных подробностей того кошмара.

Доктор полагает, что, изложив события на бумаге, я смогу изгнать терзающие меня страхи и фобии, дабы сделать тем самым великий шаг к исцелению моего разума и тела. Но как записи смогут избавить меня от панического ужаса перед темнотой и того, что таится в ее недрах? Уйдут ли кошмары, преследующие меня наяву и во сне после знакомства с той злополучной книгой? Перестану ли я ощущать на себе незримый, отвратительный взгляд из каждой щели мироздания?

После долгих уговоров я смирился, ибо даже сильнодействующие снотворные средства дарят мне лишь краткие часы тревожного забытья, а силы мои на исходе. Да послужит же этот рассказ предостережением тем, кто, подобно мне в былые дни, наивно возжелает прикоснуться к запретным тайнам вселенной и ступить ногой в забытые богом и людьми уголки нашего мира.

Все началось с рассказа моего университетского приятеля о Роберте Олмстеде и его роковом путешествии в зловещий Иннсмут. Тогда все газеты трубили о зачистке того проклятого места, но зарисовки старой архитектуры и истории о смешении тамошних жителей с культом каких-то островных туземцев, приведшем к вырождению и появлению уродливых черт у горожан, а впоследствии к моральному и экономическому упадку сего притона, привели меня в неописуемый восторг. Мы с товарищами предавались изучению мистики и древней истории, и Иннсмут показался бы мне небесной манной, узнай я о нем ранее.

Доктор Бэллсбери просил описать в рассказе и себя, дабы я мог взглянуть на себя со стороны, на того юного глупца, каким я был... Что ж, мне, Томасу Кастилону, посчастливилось родиться в семье зажиточной. Отец мой был из английских дворян, однако по неизвестным мне причинам всякую связь с родней прервал и не горел желанием отвечать на вопросы о нашей генеалогии. Полагаю, виной тому был его острый язык и несдержанный нрав, коими он славился всю свою жизнь.

Мать же была воплощением спокойствия и мудрости, всегда усмиряя его пыл; ее рассудительность не раз уберегала наше семейство от опрометчивых решений и участий в авантюрных предприятиях, которые могли бы пагубно сказаться на нашем и без того не солидном состоянии.

Говорили, я пошел в мать — такое же спокойное лицо, каштановые волосы и серо-голубые глаза, но вот характер, как ни прискорбно, и сколь я ни противился этому, достался мне от отца вместе с упрямством, порой твердолобым, и желанием проявить себя. Сколь ни пытался я подавлять в себе эти черты, перевоспитать свою сущность, тем сильнее я сталкивался с внутренним сопротивлением, почти таким же, что я оказывал отцу с его попытками вырастить из меня достойного наследника.

Пока отец пытал счастья в мире инвестиций, мать занималась моим воспитанием. Именно ей я обязан любовью к книгам и исследованиям, определившим мою судьбу. Оглядываясь назад, понимаю, сколь сильно отца раздражало ее влияние на меня. Их ссоры, свидетелем коих я невольно становился, рождались от его бессилия перед ее умом и хитростью. Благодарю судьбу, что дело никогда не доходило до рукоприкладства, по крайней мере, в моем присутствии.

Когда встал вопрос об университете, мать встала на мою сторону, убедив отца, что выбранная мною стезя сулит ценные связи. Я был бесконечно благодарен ей и по сию пору сожалею, что так и не успел сказать ей этого, ослепленный юношеским максимализмом.

Ее жизнь забрала новая, доселе неведомая хворь, прозванная «испанским гриппом». В 1921 году, едва я поступил на первый курс, мать отошла в мир иной. С тех пор отношения с отцом не клеились. Он, к моему удивлению, продолжал оплачивать обучение, но после похорон я не переступал порог родного дома. Я снимал комнату с сокурсником и подрабатывал переводами и уроками рисования. Денег хватало, но на третьем году обучения я получил чек от отца и телеграмму, где он сообщал о продаже поместья и отъезде в Англию

Сие решение возмутило меня, ведь решать следовало сообща, но когда я добрался до родных мест, отца и след простыл. Обида за то, что он бросил меня и не соизволил не то что считаться, хотя бы спросить моего мнения, пожирает изнутри до сих пор. Тогда, после нескольких тяжелых недель попыток найти утешение в алкоголе, я, в страхе отчисления, решил все же взять себя в руки. Мысль о том, что мать не хотела бы видеть меня таким, слабым и жалким, резко вернула, казалось, уже разрушенной жизни нового смысла.

Мне оставили небольшое состояние на обустройство здесь, в Америке, до выпуска оставался год, и я планировал заняться тем, к чему лежала душа — исследованиями и приключениями. Тогда я взялся за учебу с особым рвением и усердием, настолько, что друзья шутили, что видят меня без книги в руках разве что во время сна.

Я же изучал старые фолианты, газетные вырезки, беседовал с преподавателями, пока не услышал о «Некрономиконе» и иных запретных трудах, сокрытых в недрах библиотеки Мискатоникского университета. Приложив немало усилий и использовав связи, я получил доступ к древним мрачным томам, написанным если не безумцами, то определенно людьми, чей разум шагнул за грань познанного. Листая страницы, исписанные Абдулом аль-Хазредом, я не испытал ужаса, о котором меня предупреждал каждый, кто рискнул ознакомиться с трудами этого араба.

Для меня, сведущего в истории и лингвистике, то был любопытный образ мысли человека, жившего столетия назад, когда восприятие мира было ограничено и искажено, но во многом смотревшего на вещи гораздо прогрессивнее. Я бы даже рискнул сказать, современно нашей мысли. Я нашел его отрывки поразительно точными в описании естественных процессов и космических сил, о коих люди того века и догадываться не смели. Это разожгло во мне огонь любопытства, и я утвердился в мысли, что стезя исследователя — мой истинный путь.