Уволена с контракта судьбой

Сон

Ему снилось небо Кратерии.

Оно рождалось не из света — из дыхания гор. Медленно распахивалось, поднимая за собой шёлковые слои облаков, и утренний свет ложился на пики, острые, как клинки, пронзая небеса и оставляя на них шрамы из золотого сияния.

Внизу, в чашах долин, звенели драконьи слёзы — осколки упавших звёзд, сияющие изнутри туманными огнями. Люди верили, что они сожжены падением и пусты, но каждый кристалл дышал, пульсировал в такт сердцу мира.

Посреди земли спало Огненное озеро Саринн — чёрная гладь с багровыми прожилками магмы в глубине. В тёмных водах отражалось всё небо сразу: закаты — пурпурными кляксами, рассветы — полосами расплавленного золота. По ночам на поверхности проступали руны древних, тихо зовущие по имени.

Воздух был густым, как расплавленный мёд, пах тёплым камнем, дымом костров и пряными травами на уступах. Каждое его дыхание делало чешую ярче, а крылья — сильнее.

Он летел над этим всем, знал каждый изгиб хребтов, каждую ноту ветра, что здесь пел. Это был его дом. Его вселенная. Его право.

Он открыл глаза и пару секунд пытался удержать Кратерию в памяти. Но холод хутора вгрызался в кости, и тёплое небо сна отступало, будто и не существовало.

— Чёртова ведьма, — выдохнул он, глядя в серые доски потолка. — Знал же, что нельзя с ней связываться..

И память, как назло, сама вернулась туда — к едкому дыму, к чёрному котлу, к её глазам, в которых искры жили отдельно от взгляда.

Дым был неправильным.

Пахло не горелым деревом, не степным костром — дым был едким, со вкусом железа и пряных трав, которые драконы не нюхают просто так.

Он снизился, сложил крылья и мягко сел на утёсе. Внизу, у чёрного котла, стояла женщина в длинном и чёрном как ночь, плаще. Варево булькало, будто в нём кипела сама тьма, и каждый пузырёк пах вызовом.

— Это что, зелье для усмирения дракона? — спросил он, склонив голову и чуть прищурившись. — Или просто похлёбка для овец, которые любят острое?

Она подняла взгляд. Медленно, как будто примеряла его к ветру.

— А ты, значит, дракон? Странно… по тону — так, пернатая ящерица, потерявшая дорогу.

Он усмехнулся, выгнул шею, позволяя солнечному свету скользнуть по чешуе, чтобы она переливалась так, что любая птица бы ослепла.

— С твоим лицом, Морана, даже гоблин дважды подумает, прежде чем стать феей.

— А с твоим самолюбием, — её голос стал холоднее, — даже крылья не спасут.

Он хотел ответить — ещё язвительнее, ещё колче, — но в воздухе что-то поменялось. Солнце спряталось, тени вытянулись, а дым от котла потянулся к нему, словно живой.

— Ты слишком много говоришь, — сказала она, и каждое слово стало петлёй. — Пусть теперь твой язык кормит людей, а крылья — остаются в твоих снах.

Он почувствовал, как огонь в груди гаснет, как кожа становится мягкой, как тело сжимается, ломаясь на чужие пропорции.

— И запомни, — шёпот Мораны был ближе, чем её губы, — ты не сможешь прикоснуться ни к кому. Даже к той, кого захочешь.

Он вынырнул из воспоминания, как выныривают из глубокой воды, — сердце всё ещё билось в такт гулу вулканов Кратерии. Огненное озеро, кристаллы-драконьи слёзы, горы, что рвали облака в клочья… и её проклятый смех. Морана. Даже во сне умудрилась оставить вкус горечи на языке.

Он провёл ладонью по лицу, будто мог стереть остатки сна, и ощутил прохладный утренний воздух. Вздохнул. Здесь, в этой глуши, запахи были другими — слишком тихими, слишком человеческими. Не было металла раскалённых скал, не было серы и магии в каждом вдохе.

Встал, вышел из дома, потянулся, расправляя плечи и крылья. Пусть нельзя было улететь за пределы этих холмов — но хотя бы можно было помнить, что они у него есть. Несколько взмахов — и он оказался в глубине леса, ближе к опушке, где старая ель прятала его от посторонних глаз.

И тогда он увидел её.

Девушка с чемоданом, который отчаянно сопротивлялся дороге, шла к хутору.

Тонкая фигурка в выцветшей юбке и зелёной блузе шла, чуть наклонившись вперёд, словно спорила с ветром. На самом деле она спорила с чемоданом — огромным, потерявшим блеск, который время от времени пытался отстать и плюхался в грязь.

Волосы у неё были цвета молодой коры, мягкие и тёплые, как летний вечер, и разметались по плечам так, что рука сама тянулась убрать прядь за ухо. Она шла упрямо, но глаза её — тёмные, внимательные — скользили по каждой детали, будто впитывали этот край и сразу присваивали себе.

Он задержался в тени старой ели, не спеша показываться. Дом уже её заметил — ставни чуть приоткрылись, а над крышей едва слышно треснул один из ржавых флюгеров, как сустав, который давно не крутили.

И тут с яблони спрыгнул Тень. Кот, как обычно, выбрал эффектный момент: спланировал точно на изгородь, сел, обвив хвост вокруг лап, и с видом оскорблённого аристократа посмотрел на незнакомку.

Он знал, что кот скажет что-то ядовитое. Этот всегда начинал знакомства с колкости.

Она остановилась, улыбнулась коту так, будто поняла его ещё до слов, и тихо сказала что-то, что он не расслышал.

Но почему-то понял: эта девушка здесь надолго.

Зейн откинулся спиной к шершавому стволу ели, наблюдая за каждой её неловкой попыткой совладать с чемоданом. Он ещё не знал, кто она, но ощущение было странно ясным: эта девушка перевернёт его тихое, проклятое существование с той же лёгкостью, с какой ветер переворачивает осенний лист.

Чуть позже.

— Ну? — раздалось из кустов слева. — И что скажешь?

Он даже не обернулся. Тень всё равно знал, что его заметили. Кот вынырнул из подлеска, отряхнул лапу от мокрых листьев и запрыгнул на поваленное бревно рядом.

— Скажу, что чемодан выглядел тяжелее, чем она сама, — пробурчал он.

— Мм, — кот лениво зевнул. — Я скажу, что она умеет улыбаться так, будто уже знает, как нас всех обыграет.