Уволена с контракта судьбой

Соседи с характером

Дверь за спиной Элизы закрылась с таким самодовольным скрипом, что она почти обернулась — проверить, не подмигнул ли ей дверной косяк.

— Ты только не вздумай хлопать, — предупредила она вполголоса.

Тень фыркнул, но выглядел так, словно готов был аплодировать Дому за этот спектакль.

В холле пахло чем-то пряным — смесь свежесваренного кофе и… корицы? Элиза нахмурилась. Вчера вечером она оставила кухню пустой и явно без признаков еды.

— О, гостья встала, — голос донёсся с кухни, глубокий, уверенный, с той лёгкой насмешкой, которую обычно позволяют себе люди, чувствующие себя хозяевами положения.

Она шагнула к дверному проёму и остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду.

За столом сидел мужчина. Не просто мужчина — а из тех, из-за кого дамы забывают о приличиях, а горничные рискуют подносами, только чтобы задержаться у двери подольше. Его черты были будто выведены рукой художника, которому заплатили не золотом — душой, лишь бы тот сумел уловить каждый изгиб губ и каждую тень в глазах. Тёмные волосы, лежали чуть растрёпанно, придавая ему опасную, почти вызывающую небрежность. Взгляд — слишком внимательный для случайного знакомого. И улыбка, как у человека, который знает что-то о тебе… но не спешит рассказывать.

— Я Зейн, — сказал он, поднимаясь. — И, кажется, мы соседи.

— В одном доме? — уточнила Элиза, чувствуя, как Тень за её спиной тихо хихикнул.

— В одном, — подтвердил Зейн, будто это было самым естественным на свете. — Кофе хочешь?

Она хотела сказать «нет», но в этот момент стул у стола сам собой чуть отъехал в сторону, как будто приглашая её сесть. Элиза резко замерла.

— Это… сейчас он? — спросила она, указывая на стул.

— Кто — он? — Зейн сделал вид, что ничего необычного не произошло.

— Дом, — прошептала она.

И где-то под самым полом, тихо, но отчётливо, раздалось ленивое:

«А кто же ещё?»

Элиза едва не уронила букет цветов, сорванных в саду.

— Он… со мной только что…

— Похоже, ты ему нравишься, — сказал Зейн, и уголки его губ чуть дрогнули.

Элиза постаралась не таращиться, хотя глаза сами норовили изучить его профиль. Он ел спокойно, словно каждая крошка хлеба была предметом королевского этикета. На столе дымилась овсянка, поджаренные булочки источали аромат сливочного масла, а кувшин с парным молоком выглядел так, будто только что прибыл с фермы, которой, возможно, и не существовало.

— Ты не местная, — заметил он, даже не поднимая взгляда.

— А вы… местный? — отозвалась она, решив не отставать.

Где-то в глубине дома что-то тихо треснуло. Элиза замерла.

— Это… крыша? — спросила она, прислушиваясь.

— Это я, — сказал Дом. Голос был чуть глухим, будто доносился сквозь старое дерево, и при этом абсолютно живым. — Просто проверяю, как у тебя с аппетитом.

Элиза, разумеется, чуть не уронила ложку.

— Прекрасно, — пробормотала она. — Ещё скажите, у вас тут кладовая разговаривает.

— Не разговаривает, — вмешался мужчина. — Она иногда ворчит, но это нормально.

Дом довольно скрипнул.

Элиза моргнула, пытаясь осознать услышанное, и медленно перевела взгляд на мужчину.

— Она… всегда так? — осторожно спросила она, чуть отодвигая миску.

— Не всегда, — Зейн пожал плечами и, как ни в чём не бывало, отломил кусок булочки. — Иногда она шепчет.

Дом возмущённо дрогнул ставнями на окне, отчего кружка с молоком тихо звякнула о блюдце.

— Шепчет? — переспросила Элиза, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — И что именно?

— А вот это уже зависит от настроения, — Зейн скосил на неё взгляд с едва заметной усмешкой. — Сегодня, например, она вежлива.

— Если это «вежливо», то я боюсь представить, что она делает, когда злится, — пробормотала она, пытаясь вернуться к завтраку.

Где-то в глубине коридора прокатился едва слышный смешок — будто старые балки обменялись шуткой, понятной только им.

Элиза замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Я… наверное, допью молоко позже, — прошептала она.

Зейн поставил кувшин ближе к ней и тихо сказал:

— Привыкай. Дом любит новых жильцов… особенно тех, кто не привык, что стены отвечают.

— Ну что, — Зейн отодвинул пустую тарелку и поднялся из-за стола, — я пойду проверю… кое-что во дворе.

В его голосе было что-то такое, что намекало: «не спрашивай, если хочешь сохранить покой».

Элиза уже хотела спросить, но Тень опередил, лениво потянувшись на подоконнике:

— Перевожу: он идёт общаться с досками. Иногда они шепчут ему, что он зря ест чужие булочки.

— Заткнись, — бросил Зейн, но без злости, и вышел.

Дверь за ним закрылась — и почти сразу приоткрылась снова, чтобы в дом ввалился… Гримм. Ввалился — это ещё мягко сказано. Гном выглядел так, будто всю ночь пытался перепить собственную тень и проиграл.

— Кофе, — хрипло выдал он. — Срочно. Без сахара, но с уважением.

— А с похмельем? — поинтересовался Тень. — Или ты его уже в карман положил?

Гримм одарил кота мутным взглядом и процедил:

— Ещё слово, и я постираю тебя в ледяной воде. С мылом.

Дом скрипнул половицами так выразительно, что Элиза не удержалась:

— Это он только что посмеялся?

— Да, — вздохнул Тень. — У нас тут вообще все смеются, когда я гномов дразню.

Гримм направился к кухне, но внезапно застрял в дверном проёме — не физически, а будто его кто-то задержал.

— Дом, — выдохнул он, — я тебе крышу латал или нет?

— Латал, — с ленивым удовольствием отозвался голос из-под пола. — Но криво. Вот и стой, пока думаешь над своим поведением.

Элиза прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Гримм, фыркнув, всё же проскользнул на кухню, буркнув что-то про «тряпичный деспотизм архитектуры».

Оставшись с гномом, котом и Домом, Элиза решила, что утро — идеальное время для маленького подвига.