Уволена с контракта судьбой

Круги на воде

Элиза вышла в сад, держа в руках корзину для трав. Утро выдалось тихим, но тишина здесь всегда казалась… внимательной. Как будто Дом и земля под ним умели слушать.

Она шла меж грядок, касаясь ладонью влажных листьев мяты, и вдруг заметила Зейна. Он стоял у дальнего края сада, где старая ива нависала над прудом. Стоял спиной, руки в карманах, но что-то в его позе было не по-человечески неподвижным.

Вода под ветвями ивы колыхалась, хотя ветра не было. Лёгкие круги расходились от того места, где он смотрел вглубь, будто что-то искал.

— Вы давно тут стоите? — позвала она, стараясь звучать просто.

Он медленно обернулся. Взгляд был спокойным… но в нём на миг промелькнуло свечение — золотистое, почти огненное, как утренний свет, застывший в янтаре. Мгновение — и исчезло.

— Просто думаю, — сказал он. — Вода помогает.

— В чём? —

— В том, чтобы помнить, кто ты есть, — его голос прозвучал слишком тихо, как будто это было не для неё.

Элиза опустила корзину на траву, не отводя взгляда. В её голове промелькнула мысль: он не из этого места. Но Зейн уже отвернулся, и на этот раз круги на воде стали шире — словно кто-то огромный коснулся её под поверхностью.

Где-то недалеко, тихо скрипнул Дом, как будто хотел предупредить… или поддразнить.

Элиза уже собиралась сделать шаг к дому, когда краем глаза уловила движение в воде.

В пруду, под тенью ивы, что-то скользнуло — медленно, почти лениво, но в этом движении было слишком много силы.

Она замерла.

Солнечные блики на воде дрогнули, и на миг под самой поверхностью мелькнул тёмный силуэт, вытянутый, с изгибом, напоминающим крыло. Перо — огромное, чёрное, с фиолетовым отливом — качнулось в толще воды, как если бы его нёс невидимый поток.

— Вы это видели? — выдохнула она, оборачиваясь к Зейну.

Он не сразу ответил.

— Нет, — сказал наконец, слишком спокойно, чтобы это было правдой. — Здесь бывают… крупные рыбы.

Но его взгляд остался прикован к иве, а пальцы, сжатые в кулаки, едва заметно побелели.

Ветер взъерошил листья, и тень под водой исчезла, словно растворилась в глубине.

Когда Элиза шагнула на крыльцо, Дом тихо скрипнул изнутри:

— Это была не рыба.

Элиза вошла в дом, стараясь не оборачиваться к пруду. Корзина с травами дрожала в руках, будто листья в ней тоже знали, что под водой прячется нечто большее, чем «крупная рыба».

В холле её встретил запах свежего хлеба. И… скатерть.

Та самая, белая, с вышивкой по краям, с торжеством скользнула со спинки кресла и попыталась накрыть стол. Но стол стоял далеко. Зато Элиза оказалась на пути.

— Так, стой, я не стол, — попыталась она отмахнуться, но скатерть, шурша, всё-таки обвилась вокруг её талии и с торжеством зафиксировалась на завязках.

— Ты ей нравишься, — прокомментировал голос Дома с явным весельем. — Иначе бы она давно улетела в чулан.

Элиза закатила глаза, но снимать скатерть было неудобно: узлы затянулись крепче, чем стоило.

В этот момент в дверях кухни появился Зейн. Он задержался на пороге, как будто оценивая картину: она, полузадушенная текстилем, и Дом, тихо поскрипывающий от смеха.

— У нас тут новый способ сервировки?

— У нас тут переворот, — возмутилась Элиза, дёргая ткань. — Поможете?

Он сделал пару шагов — но остановился. Слишком близко, чтобы не чувствовать его взгляда, и слишком далеко, чтобы дотронуться.

— Лучше не вмешиваться.

— Почему? — она вскинула подбородок.

— Потому что Дом думает, что мы пара. — Он произнёс это спокойно, как факт.

Элиза замерла, в глазах смешались растерянность и злость.

— И он… выражает симпатию… скатертью?

— Дом никогда не ошибается, — лениво заметил Тень, вспрыгнув на подоконник.

Скатерть сдалась: с тихим вздохом она сама собой развязалась и упала к её ногам. Элиза наклонилась, подбирая ткань, но упрямо не подняла глаза — боялась увидеть в его взгляде ту самую тёплую искру, которая жгла сильнее, чем любой камин.

Элиза решила отвлечься от странных намёков и пошла на кухню — сложить травы и приготовить чай. Но стоило ей открыть шкаф, как оттуда лавиной высыпались половники, шумовки и ложки.

— Отлично, кухонный переворот, — пробормотала она, пригибаясь.

Чайник на плите зашипел — не от воды, а с возмущением, будто заявил: «это не мой бардак!»

В этот момент вошёл Зейн. Он остановился в дверях, прислонился к косяку и с едва заметной усмешкой оглядел её — на коленях среди посуды, с веником, которым она пыталась отогнать особенно наглую шумовку.

— Вы… устраиваете концерт ударных?

— Мы… ведём переговоры, — отозвалась Элиза, вставая и отряхивая юбку. — Дом решил, что у меня слишком тихое утро.

Зейн сделал шаг вперёд, и воздух словно сгустился. Он не дотронулся, но стоял достаточно близко, чтобы Элиза ощутила тепло его присутствия — и эту странную вибрацию, будто Дом сам придвинул стены к ним.

— Осторожнее, — сказал он негромко. — Иногда Дом усиливает то, что люди не договаривают.

Она подняла взгляд и поймала его глаза — слишком внимательные, слишком опасные для простого соседа.

— И что же мы… не договариваем?

На секунду замолчали все: и чайник, и шкаф. Даже ложка, уже летевшая на пол, остановилась в воздухе и с глухим звоном упала обратно.

Зейн отвёл взгляд первым. Усмехнулся краем губ.

— Например, что кофе с утра безопаснее чая.

Тень, появившийся из окна, хмыкнул:

— Ага. Скажи ещё, что ты не боишься, как она смотрит.

Зейн одарил кота таким взглядом, что тот фыркнул, соскочил на пол и презрительно ткнул лапой в миску с овсянкой.

— Вот это я есть не стану, даже если судьба прикажет, — буркнул он и гордо удалился, оставив за собой след из уязвлённого достоинства.

Вечером Дом будто сам пригласил их в гостиную. Кресла придвинулись ближе к огню, камин разгорелся ярче, а часы на стене тикали тише, словно боялись мешать.