Уволена с контракта судьбой

Отголоски. Те, кто наблюдают.

Элиза уснула поздно. Но сон не подарил ей отдыха. Сначала — знакомый коридор дворца: мраморные стены, зеркало в конце, отражающее её шаги. Только вот отражение вдруг улыбнулось, хотя сама Элиза стояла неподвижно. Из зеркала вышла женщина. Высокая, гибкая, с тёмными, как мокрая земля, волосами и глазами, в которых отражались огонь и болото одновременно. На плечах у неё висела накидка из вороньих перьев, переливающихся фиолетовым отблеском. Она не шла — скользила, каблуки едва касались пола.

— Ах… вот ты какая, — голос её был низким, с ленивой насмешкой, как у человека, который всегда знает больше других. — Девушка без судьбы, но с упрямым сердцем.

Коридор вокруг дрогнул, растворился. Элиза оказалась в странном месте: полутёмное болото, вода, в которой плавали серебристые корни, кроны чёрных деревьев, увитые сухими травами. Логово ведьмы дышало пряностями и гнилью — пахло так, будто здесь копились века чужих ошибок. Морана подняла с земли хрустящий лист, покрутила между пальцев.

— Ты знаешь, что рост — это не всегда благо? Иногда то, что растёт, ломает стены и душит дом, в котором живёт.

Элиза отступила.

— Кто вы?

— Морана, — она поклонилась слегка, с нарочитой театральностью. — Тень твоего соседа и причина его молчаливых ночей. Ведьма, которой не нравится, когда её проклятие начинают трогать чужие руки.

— Я ничего не трогаю! — Элиза сжала ладони.

— О, наоборот, — ведьма рассмеялась, и её смех был как скрип ножа о стекло. — Ты трогаешь самое опасное — его сердце. А вместе с ним и то, что я заключила в узлы.

Она шагнула ближе, её глаза блеснули.

— Скажу тебе тайну, девочка. Любовь — это самый быстрый катализатор магии. Но и самый верный способ сгореть.

Элиза почувствовала, как в груди стало тесно.

— Вы… следите за ним?

— Я слежу за своим проклятием, — поправила Морана мягко, но в её голосе звенел металл. — А теперь оно откликается на тебя. Интересно… сколько ты выдержишь, прежде чем Дом станет твоей клеткой, а он — твоей погибелью?

С этими словами зеркало снова возникло за её спиной. Морана провела пальцами по его поверхности, и оно вспыхнуло фиолетовым светом.

— Просыпайся, милая. Впереди у тебя утро. Я ещё вернусь — когда твои цветы снова расцветут кровью.

Элиза дёрнулась и проснулась — в своей комнате, в темноте, со вкусом болотных трав во рту и эхом ведьминого смеха в ушах. Она спустилась вниз с мешками под глазами и настроением, подходящим разве что для похорон… Финбольда. Но внизу её встретил не траур, а шумное утро: Дом тарахтел половицами, на кухне звякала посуда, и пахло чем-то подозрительно вкусным.

— О, хозяйка пожаловала, — протянул Тень, развалившись прямо на столе среди тарелок. — Поздновато. Дом уже успел провести генеральный смотр носков ревизора.

— Моих носков! — возмущённо взвизгнул Финбольд из угла, пытаясь отобрать у шкафа свою одежду. — Верните имущество Управления! Это вещдок!

Шкаф в ответ глухо хохотнул дверцами и задрал полку выше, так что гному пришлось подпрыгивать.

— Ну и кто тут объект проверки? — хмыкнул Гримм, сидя у окна с кружкой мутного, но явно крепкого напитка. — Сначала нас ревизор мучил, теперь мебель его проверяет. Баланс, как говорится.

— Это саботаж! — Финбольд подпрыгнул ещё раз, но шкаф хлопнул дверцей так, что у того сбилось дыхание. — Я внесу в отчёт: «недопустимая агрессия со стороны интерьера»!

Дом лениво скрипнул балкой и пробормотал басом:

— Интерьер у тебя в голове, мелкий.

Элиза прыснула, прикрывая рот рукой. Но смех вырвался сам — после ночного кошмара это утро выглядело настолько абсурдным, что даже капустный качан в саду выглянул в окно, словно хотел не пропустить шоу.

— Ладно, всем хватит, — сказала она, подходя к столу. — Что у нас на завтрак?

В этот момент со стола сам собой соскользнул поднос. На нём ровным строем выстроились булочки, тарелка с яичницей и… тарелка овсянки, которая выглядела так, будто страдала сама от своего существования.

— Овсянка, ОПЯТЬ!?, — простонал Тень, уткнувшись мордой в лапу. — Я же просил Дом об омлете.

— Омлет будет, когда ты станешь полезен, — отозвался Дом. — А пока — овсянка.

Финбольд снова подпрыгнул за своими носками, Гримм хмыкнул в кружку, а Элиза впервые за долгое время почувствовала, что улыбается по-настоящему.

После завтрака Элиза вышла в сад, чтобы вдохнуть тишины. Но тишины не оказалось: каждый лист, каждая ветка будто шептали. Сад дышал вместе с ней, и это было странно пугающе.

— Ты снова заставила его ожить, — сказал голос за спиной.

Она вздрогнула. Зейн стоял у калитки, руки в карманах, волосы чуть растрёпаны. Его взгляд — прямой, слишком внимательный, слишком близкий, хотя между ними оставалось расстояние.

— Я ничего не делала, — быстро ответила она. — Оно… само.

Он шагнул ближе.

— Магия не бывает «сама». Она всегда отзывается.

— На что? — спросила она, и голос предательски дрогнул.

Он замолчал. Но воздух между ними уплотнился, как перед грозой. Элиза чувствовала — стоит ему подойти ещё ближе, и сад снова вспыхнет.

— На тебя, — сказал он наконец. Слишком тихо, слишком искренне.

У неё перехватило дыхание.

— Ты говоришь так, будто это плохо.

— Это опасно, — резко отрезал он. — Чем сильнее ты рядом, тем труднее мне… оставаться самим собой.

Элиза встретила его взгляд — и на миг ей показалось, что за его плечами дрогнули тени крыльев. Она сделала шаг к нему.

— Может, это не так страшно, как ты думаешь?

Он резко отступил назад, будто её слова были ударом.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и в голосе прозвучала боль. — Если я потеряю контроль — пострадаю не только я.

На миг между ними повисла тишина, наполненная всем, чего они не сказали. И в этой тишине сад тихо зашуршал листвой, будто сам толкал их друг к другу. Зейн сжал кулаки, отвернулся.

— Держись от меня подальше, Элиза.