Уволена с контракта судьбой

Цена

Королевский двор

Дворец сиял, как отполированный камень. Белые колонны поднимались ввысь, отражая солнце, мозаика на полу блестела, будто её мыли каждое утро руками сотен слуг. Но за всей этой роскошью чувствовался холод — тот самый, который не прогонит ни одно пламя.

На троне сидел мужчина, которого называли королём, и действительно — он выглядел им. Высокий, с прямой осанкой и чертами лица, словно высеченными в мраморе. Его красота была безупречной, и именно поэтому пугающей: в этих глазах, цвета отточенной стали, отражалось слишком много расчёта и слишком мало тепла.

— Ваше величество, — писарь низко поклонился, протягивая свиток с печатью Управления Судеб. — Срочный доклад. Объект семьдесят три.

Король взял свиток двумя пальцами, как будто тот мог испачкать его руки. Развернул. Строчки вспыхнули, оживая прямо в воздухе:

«Объект №73: Элиза. Магическое истощение — признаки восстановления. Коэффициент событийности: рост. Дом откликнулся. Сосед задействован. Опасность: высокая»

Имя врезалось ему в память остро, словно нож. Элиза. Король медленно откинулся на спинку трона.

— Та самая девчонка… бедняцкая кровь, но с искрой, — сказал он тихо, больше себе, чем окружающим. — Я думал, её магия сгорела. Поэтому контракт расторгли.

— Так и было, — робко заметил советник. — Но… похоже, условия изменились.

Король усмехнулся уголком губ.

— Условия всегда меняются. Но закон один: то, что принадлежало королю, рано или поздно возвращается к королю.

Он встал, шагнул к огромному окну, из которого открывался вид на сияющий город.

— Я знаю её семью. Жалкая, обедневшая ветвь. Без моего двора они — ничто. Элиза слишком умна, чтобы забыть, кому обязана хотя бы куском хлеба.

— Ваше величество думаете… вернуть её? — осторожно спросил советник.

— Думаю, — король медленно провёл пальцами по подоконнику, — что она может снова пригодиться. Если её сила действительно оживает — я возьму её обратно. Согласится ли она? Конечно. Ради своей семьи она согласится на всё.

Он улыбнулся — красиво, ослепительно. И в этой улыбке было столько холода, что каменные львы у трона будто бы съёжились.

— Приготовьте послание, — сказал он. — Вежливое. Пусть пока думает, что её зовут… по доброй воле.

Хутор

Элиза вышла на крыльцо, щурясь от солнца. В саду было подозрительно оживлённо. Слишком оживлённо. Финбольд стоял посреди клумбы, тщетно размахивая папкой, словно щитом. Вокруг него спиралями вился плющ, а один особенно наглый побег уже успел стянуть его шляпу и примерить её на ближайший куст.

— Это нападение! — визжал гном. — Я фиксирую! Я категорически фиксирую!

— Ты просто не нравишься зелени, — лениво протянул Тень, развалившись на заборе. — У растений вкус лучше, чем у Управления Судеб.

Плющ дернул шляпу ещё выше, а капустный качан у грядки громко «шлёпнул» листьями, словно аплодировал.

— Дом! — взвыл Финбольд, — у тебя тут опять саботаж!

— Это не саботаж, — пробурчал Дом, и одна из яблонь за его словами грозно заскрипела ветками. — Это утренняя зарядка. Полезно для фигуры.

Элиза улыбнулась. И сад, будто почувствовав её настроение, зашумел листвой и выпустил в воздух сотни крохотных цветков, которые осыпались на гнома. Финбольд застыл, усыпанный лепестками, как свадебный каравай.

— Я внесу это в отчёт, — прохрипел он.

— Внеси, — фыркнул Гримм, появляясь с кружкой на крыльце. — Только напиши честно: «побит капустой и увит плющом». Управление оценит.

Элиза уже не выдержала и рассмеялась. Сад будто подхватил её смех: яблоня качнула ветвями, а цветы раскрылись так пышно, что сад напоминал праздничный зал.

Тень сощурил глаза:

— Вот видите? Стоит этой девчонке улыбнуться — и весь сад оживает. Даже ревизора украшает.

Финбольд только простонал, запутавшись в плюще окончательно.

Зейн

Он знал, что должен уйти. Держаться на расстоянии. Прятать тени за плечами, не позволять огню внутри рваться наружу. Но каждый раз, когда она смеялась, мир вокруг откликался так же, как когда-то в Кратерии.

Зейн провёл рукой по лицу, сжимая виски. Здесь, в этом мире, дракон — миф. Сказка для детей. Даже слово это произносили редко, шёпотом. И если бы она увидела, кто он на самом деле… Она бы отвернулась. Испугалась. Решила, что рядом с ней чудовище.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова вспыхнул сад — оживший от её смеха. Цветы раскрывались, деревья тянулись вверх, словно её дыхание было командой. А потом — её лицо. Светлое, упрямое, с тем самым выражением, от которого у него ломалась броня. Он сжал кулаки так, что кожа побелела.

— Чёрт…

Она не знала. Не могла знать. Для неё он просто сосед. Изгнанник. Мужчина с тенью за спиной. Но для него… она становилась тем, что было опаснее любого проклятия. Проклятье можно пережить. Страх — вытерпеть. Но если она однажды посмотрит на него и в её глазах будет ужас — этого он не вынесет. Зейн откинул голову к стене, стараясь удержать дыхание ровным. Дом тихо скрипнул балками, будто наблюдая.

— Молчи, — прошептал он в темноту. — Молчи, иначе я забуду, кто я.

И впервые за много лет он понял: его настоящая слабость не в проклятии. Его слабость — в том, что он хотел, чтобы она осталась рядом. Даже если ради этого придётся держать свою тайну до конца.

Элиза

Элиза знала, что этот разговор останется с ней навсегда. Отец сидел у пустого стола, на котором не было ни хлеба, ни даже корки. Руки его дрожали, хотя он сжимал их в кулаки. Мать стояла у печи, где не пылал огонь — только холодный пепел.

— У нас нет выбора, — сказала она устало. Голос её звучал, как сломанная нить. — Завтра дети снова проснутся и будут плакать.

Элиза вспомнила, как младшие сестры жались друг к другу под одеялом, глотая слёзы, и как брат украдкой грыз сухую ветку, чтобы забыть о голоде.