Ужасы в деревне

29. Черти по деревне бегают

— Ну, здравствуй, родная деревушка, — шепчу я. — Давно не виделись. Целых пять лет.

Плавно жму на газ. «Лада» ползет по заросшей дороге, колеса мягко шлепают по бурьяну, хлещущему по днищу. А ведь когда-то здесь была укатанная грунтовка. Помнится, на отцовской «Волге» мы неслись по ней, подбрасывая к небу клубы пыли.

Теперь от деревни остался лишь призрак. Избы, словно старухи, согнулись в немом поклоне, вросли в землю. Крыши провалились, окна зияли слепыми глазницами. И главный вопрос, сверливший мозг всю дорогу, зазвучал с новой силой: На кой черт я здесь? Ответ был прост, как выбитый камень: посмотреть, цел ли дом. Войти. Посидеть за тем самым столом. А потом – на кладбище. Поговорить с мамой и папой. Сказать им, что у них выросла внучка. Что у меня есть Лена. Семь лет в браке, и ни одной настоящей ссоры. Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Возможно. Но это была моя правда.

Вот и он, родимый. Белая штукатурка облезла, как проказа. Калитка висит на одной жиле, удерживаемая лишь тем самым лиственничным столбом, что мы с отцом вкапывали. Помню, он тогда сказал: «Этот столб, Жень, простоит дольше нас всех». Черт возьми, он оказался прав.

Заглушил двигатель. Тишина обрушилась на уши свинцовой гирей. Воздух, густой и сладковатый от запаха трав, ударил в ноздри. Протоптал дорогу к крыльцу – трава была по пояс, цепкая, будто не желающая меня пропускать.

Сделал шаг на крыльцо. Раздался влажный хруст, и нога, пробив гнилушки, резко ушла вниз. В мозгу взорвалась ослепительная вспышка боли. Я поднял ногу и увидел: ржавый гвоздь, торчал из подошвы ботинка. Тело сжалось в спазме. Сквозь зубы, на одном выдохе, вытащил его.

Вернулся к машине, обработал ногу и назад, к крыльцу.

Рука сама потянулась к старому сливу над дверью. Пальцы нащупали холодный, шершавый металл. Ключ. Я спрятал его туда после похорон. В тот день, который врезался в память, как заноза.

Сижу на работе, смотрю в потолок. Телефонный звонок. Отвечаю – и сразу истеричный голос соседки, захлебывающийся слезами и ужасом. Из этого водоворота я выловил лишь одно: родителей нет. Все бросил, и помчал к ним. Тогда я жил в соседнем городке, дорога заняла не больше часа. Как потом сказали в морге, они угорели. Закрыли трубу и уснули. Угли в печи, сделали своё дело. Глупая, деревенская, постыдная смерть. Я не мог их винить. Я мог только бежать.

Смахнул предательскую слезу, вставил ключ в скрипящий замок. Дверь со скрипом поддалась. Воздух был спертым, густым от пыли. Она ворвалась в легкие, вызвав приступ сухого, лающего кашля.

В доме царил полумрак. Я дернул за штору у окна – ткань распалась в руках, и внутрь хлынул столб мутного света. В его луче миллиарды пылинок закружились в немом, безумном танце. Комната, спальня… Все было на своих местах. Ничто не изменилось. Застывший мираж прошлого.

«Сегодня приберусь. Заночую. Завтра схожу на кладбище. Послезавтра – домой». Решение пришло само собой. Ехать предстояло сутки. После их смерти я сбежал в другой город, подальше от этого горя, злясь на них за то, что бросили. Психанул. Потом пришло прощение. Появилась Лена. Последний раз я был здесь, когда она была на шестом месяце…

Поднялся из-за стола – будто мешки с песком на плечи взгромоздили. Взял ведра и пошел к колонке. Авось, встречу кого из живых. Пока ехал, не видел ни души. Деревня вымерла.

Шел по безлюдной улице, заглядывая в темные окна. Ни движения, ни звука. Вот и колонка, ржавая, одинокая.

Подошел, потянул рычаг. Изнутри донеслось бульканье, и тонкая струйка побежала в ведро. И в этот момент справа раздался скрип. Резко повернул голову.

На крыльце соседнего дома стояла старуха. Смотрела на меня невидящим, остекленевшим взглядом, полным немого укора.

— Здравствуйте! — крикнул я, вздрагивая от собственного голоса. — Как здоровье?

Не помню я, кто тут живёт.

Снова налег на рычаг. Не прошло и минуты, как почувствовал – кто-то стоит прямо за спиной. Резко обернулся и отшатнулся. Она была тут, в двух шагах. Как она подобралась так бесшумно?

— Здравствуйте, — снова выдавил я, по спине пробежали мурашки.

— А ты кто будешь? — ее голос был сухим, как шелест прошлогодней листвы. Брови нахмурены, взгляд буравчик.

— Я Женя. Приехал родителей навестить.

— Женька! — ее крик был похож на воронье карканье. — Уж и не признала! Я ведь Марфа Никитична! Помнишь, как ты к моим блинам с малиновым вареньем пристрастился?

Память услужливо подкинула образ: теплая кухня, сладкий запах, улыбка женщины.

— Помню, — выдавил я улыбку и, машинально, обнял ее костлявые плечи. — Разве такое забудешь? А вы одна тут?

— Одна, — ответила она, и в ее глазах что-то мелькнуло. Что-то не то.

— Почему к детям не уедете?

Она медленно покачала головой, и ее взгляд скользнул куда-то за мою спину.

— Не могу я никуда уехать, милок. Нет у меня детей. Погибли они, — ее голос стал тихим, она смотрела куда-то в сторону сада.

Слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.

— Простите. Я не знал.

Ведро наполнилось. Я убрал его, поставил второе. Молчал. Язык прилип к нёбу. Какие тут найдешь слова?

— Ты как воды наберешь, заходи. Чаю попьём. Расскажешь, как живешь, — ее просьба прозвучала как приказ, высеченный на камне.

— Обязательно зайду. Только дома приберусь.

— Пойду тогда, печь растоплю, воды вскипячу. Варенье твоё любимое, малиновое, достану. По такому случаю.

Она развернулась и поплелась к своему дому, словно тень, увлекаемая невидимой нитью. Я смотрел ей вслед, а на душе скреблись десятки кошек. Одна. Совсем одна. Ладно, хоть колонка еще жива — маленькая пощечина цивилизации в этом царстве забвения. Без нее тут и вовсе каменный век.

Вернулся в дом. Принялся за уборку с яростью загнанного зверя: смахнул пыльные саваны с мебели, выдраил полы, пока вода не почернела. Потом пошел за дровами. Сырые, холодные поленья. Печь нехотя разгорелась. Электричества не было, и эта мысль почему-то вызывала не бытовой дискомфорт, а первобытный страх.