Узлы судьбы

Глава 9

В японской традиции кинцуги («золотая склейка») сломанную керамику чинят, скрепляя осколки лаком, смешанным с золотом, серебром или платиной. Трещины не скрывают, а подчёркивают, превращая в драгоценные, сияющие линии. Самые ранние образцы, отреставрированные таким образом, датируются периодом Адзути-Момояма (XVI век). Эта философия гласит, что разбитый и восстановленный предмет становится не просто целым, но и более красивым, ценным и уникальным, чем до повреждения. Его история — его главное украшение.

И Мир снова взорвался не светом, а звуком.

Грохочущий бас, от которого дрожали стены, визгливый смех и крики, сливающиеся в единый животный гул. Я моргнула, и яркий, размытый кадр постепенно собрался в чёткую, отвратительную картину.

Передо мной предстал празднично разгромленный студенческий дом братства «Фи-Каппа-Сигма» во всей его сомнительной красе. Воздух был густым и липким, пахло дешёвым пивом, потом, сладкими духами и пережаренной пиццей.

Кто-то танцевал, прилипнув к кому-то. Кто-то на потёртом бархатном диване пытался засунуть язык в глотку ближнему своему. Под ногами хрустел пластиковый стаканчик, и где-то вдалеке кто-то выкрикивал: «Пивной понге!».

Глаза забегали по задымленному, красно-сине освещённому помещению, инстинктивно, в поисках одного-единственного спокойного центра, и нашли его.

Излюбленная поза наблюдателя.

Прислонившись к дверному косяку, будто он был частью его скелета, Аст с невозмутимым видом потягивал что-то из помятого бумажного стаканчика. Свет от гирлянды выхватывал из полутьмы его профиль и отражался в жёлтых, абсолютно незаинтересованных глазах.

— Устраивайся поудобнее, представление начинается, — произнес он одними губами в мою сторону, едва заметно приподняв стаканчик.

И тут он врезался в мой слух, пробравшись сквозь шум. Тот самый голос. Слащавый, пропитанный дешёвой самоуверенностью, с натужными тонами псевдобританского произношения.

— В чём дело, красавица? Тебе со мной неинтересно?

Голос был близко, ближе, чем хотелось, пахнущий мятным леденцом, забивающим перегар. Я обернулась, и он заполнил всё пространство передо мной.

Роджер. Ну, конечно, решил оставить вишенку на торте.

Пьяный, размякший, с блестящими, мокрыми от выпивки и какого-то детского восторга глазами. Его рубашка была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем следовало.

И в висках застучало: «И как… в это? Как я могла влюбиться в этого придурка?»

Даже та едкая ненависть, что сжирала меня в самом начале, куда-то испарилась, оставив после себя лишь лёгкую пустоту, как будто я смотрела не на человека, а на плохо сделанную куклу.

Я видела его теперь настоящего. Этот жалкий, картонный британский акцент, которым он так любил козырять, но я-то знала, что он вырос в глухой провинции Огайо. Единственное, что было у него от британца, — может, скулы да разбавленная кровь бабушки, родившейся в Брайтоне.

И то, сомневаюсь.

Эта скотина даже сейчас, сидевший со мной вплотную на продавленном диване, вроде как подкатывая ко мне, не мог отвести блуждающего, залипшего взгляда от полуголых черлидерш, трясущих помпонами под очередной хип-хоп трек.

— Кобель, — выдохнула я, даже не осознав, что слово сорвалось с губ.

— Прости, ты что-то сказала? — переспросил он, наклоняясь так близко, что я почувствовала тот самый сладковатый перегар.

Я медленно натянула сладкую, пластиковую улыбку и пододвинулась к нему, как делала когда-то, отработанным до автоматизма движением. Пальцы сжались в кулак.

Так хотелось треснуть его по башке. Честное слово!

Я краем глаза вновь нашла Аста. Он не отрывал от нас своего прищуренного, кривого от усмешки взгляда. Казалось, он даже приподнял бровь на полмиллиметрика, ожидая моего хода.

Оо-х… если бы он показал мне его в самом начале! Возможно, я бы и струхнула, не зная, что сказать. Была бы той самой Габи, съедаемой прогнившей насквозь любовью, изо всех сил старающейся не разреветься. А после всего… После всех этих коридоров и распахнутых дверей…

Он был теперь лишь букашкой, мелкой, назойливой и абсолютно не интересной. Видимо, за время путешествия я и впрямь познала дзен, или просто выгорела дотла. Я задержала взгляд на его лице, на этой дешёвой самоуверенности и почувствовала не ярость, а кристальную ясность.

— А знаешь… Да, знаешь, я хотела тебе кое-что сказать, — моя рука сама потянулась вперёд. Я подцепила пальцами его глупый, шёлковый галстук, который он небрежно повесил себе на плечи. Текстура была скользкой, неприятной.

Он думал, что выглядел круто.

— Поработай над произношением. Всё-таки твой акцент никуда не годится, — проговорила я тихо, но так четко, чтобы даже его мозг уловил суть.

Цокнув языком, я отбросила галстук и, наполненная удовлетворением, поднялась. Не оглядываясь, пошла в сторону Аста. На ходу схватила его за рукав куртки и потащила за собой, не как сообщника, а как трофей.

Было бы легче, если бы я вылила на Роджера коктейль. Но, к сожалению, достойных причин не было, так что оставалось только точечно ткнуть в самое больное и уйти, не дав опомниться.

И я пошла прочь, к выходу, покидая этот адский аквариум с громкой музыкой и притворными улыбками, навсегда закрывая за собой эту конкретную дверь и все её возможные будущие версии.

Аст шёл следом, его шаг идеально совпадал с моим. Он пригнулся, его дыхание коснулось моего уха, чтобы слова пробились сквозь оглушающий гул:

— Ну вот, а ты боялась.

— Я никогда такого не говорила, — бросила я через плечо, не замедляя шага.

— У нас с тобой выстроилась самая что ни на есть ментальная связь, дорогая, так что не обманывай, — он едва слышно хмыкнул и с преувеличенно-театральным жестом распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь.

Ворвавшийся ночной воздух ударил в лицо: чистый, с едва уловимым запахом опавших листьев. Он смывал с кожи липкую плёнку вечеринки.