Узором по крови

Пролог

1178 год. Граница Руси и Дикого Поля

В тех краях, где русские леса уступают Дикому Полю, притаилось княжество Черноярово. Не велико оно и небогато, но славится силой духа несгибаемой и крепкой верой. Здесь встречаются два мира: с одной стороны — наши дубравы, берёзовые рощи, церкви с куполами луковками и золотые поля; с другой — безбрежная степь, где ветер поёт о своей свободе, как кочевники, что странствуют по её бескрайним просторам.

Батюшка мой, князь Всеволод, держит эту землю рукой железной, но справедливой. Дружина его хоть и невелика числом, но каждый воин стоит в бою десятерых. Крепость Чёрный Яр возвышается на берегу Сулицы, защищённая частоколом с дозорными вышками. За стенами её стоит терем батюшки, церковь святого Георгия, избы дружинников и ремесленников. А дальше по реке простираются сёла — последний оплот земли русской.

В то жаркое лето мы с матушкой, княгиней Любавой, поселились в селе Серебряные Ручьи. Батюшка отправил нас сюда подальше от лихорадки, что косила людей в крепости, а старшего брата Всеслава отослал с дядькой Ратибором за реку. Серебряные Ручьи славились на всю округу целебными травами и родниками с чистой водой. Матушка надеялась, что здесь я окрепну после зимней хвори, что едва не свела меня в могилу.

***

Я проснулась от запаха дыма — не того привычного, печного, а едкого, горького, от которого горло сжимается и глаза слезятся. Сердце моё сразу заколотилось, как пойманная птица. За окном стояла странная темнота — не ночная, глухая, а красноватая, дрожащая, словно кто-то накинул на мир кровавую ткань.

— Матушка? — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.

Тишина в ответ. Только снаружи — крики, лязг железа и дикое ржание коней. Холодный ужас пополз по спине, когда я подбежала к окну и выглянула на улицу. Село полыхало, как гигантский костёр. Между горящими избами метались всадники на приземистых лошадях, размахивая кривыми саблями. Половцы! Но как они проникли в село незамеченными?

Лишь вчера на площади стоял караван с яркими тканями и диковинными товарами. Смуглые торговцы улыбались, показывая белые зубы, угощали детей сладостями, а женщин — блестящими безделушками. Матушка даже купила у них серебряную заколку для волос... Теперь я поняла — это были они. Лазутчики, прикинувшиеся торговцами, чтобы изучить село и ночью открыть ворота своим.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла матушка — волосы растрёпаны, лицо белее берёзовой коры, глаза огромные, как у совы. Верхняя рубаха наброшена наспех, в руке — маленький нож с рукоятью из кости.

— Забава, доченька! — Её шёпот обжёг мои уши. — Половцы! Бежим! Через задние сени, к лесу!

Она схватила меня за руку, и я почувствовала, как дрожат её пальцы. Мы выскочили во двор, где жар был таким сильным, что казалось — кожа сейчас треснет и слезет, как берёста на огне. Пламя уже лизало крышу нашей избы, солома вспыхивала с жадным треском. Воздух обжигал лёгкие, глаза слезились, а в ушах стоял крик умирающих.

Над пожарищем, мне показалось, кружили тёмные силуэты — не то вороны, не то души погибших, не нашедшие пути в другой мир. Они кричали голосами тех, кого уже забрала смерть.

Матушка тащила меня за собой, пригибаясь, словно мы были зайцами, убегающими от охотников. Мы пробирались вдоль заборов, прячась в тени. Вокруг горели дома, падали люди, свистели стрелы в темноте. Степняки догоняли и рубили мечами тех, кто пытался бежать. Мир превратился в ад, о котором зимой рассказывал старец Никодим.

Мы почти добрались до леса, когда из-за горящего амбара появились трое всадников. Впереди скакал мужчина на вороном коне. Его тёмное лицо, изрезанное шрамами, освещалось пламенем пожара, делая похожим на демона из преисподней. На груди блестела золотая бляха с изображением барса — знак военачальника.

— Барсбек, гляди! — крикнул один, показав рукой на нас с матушкой.

Имя прозвучало как удар хлыста. Барсбек. Тот, о чьей жестокости шептались по вечерам. Тот, чьё имя воины произносили с ненавистью, а женщины — со страхом.

— Княгиня русская, — произнёс тот, что был впереди, на ломаном языке, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Я давно хотел увидеть твоё лицо при свете пожара.

Матушка резко остановилась, загородив меня собой. Я чувствовала, как бешено колотится её сердце, когда она прижала меня к спине. От неё пахло страхом и решимостью — странная смесь, которую я никогда не забуду.

— Беги! — Её крик был резким, как лезвие. — К дубу, где жёлуди собирали. Помнишь его? Спрячься в дупле и жди. Если не приду до рассвета — иди на север, к крепости. Беги, Забавушка!

Она толкнула меня к зарослям бузины у забора. Я побежала, спотыкаясь о корни, раздирая босые ноги о камни и сучья. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. За спиной раздался крик матушки — не испуганный, а яростный, как у зверя, попавшего в капкан.

Не выдержав, я обернулась. Трое воинов окружили её. Тот, кого назвали Барсбеком, слез с коня и шагнул к ней. Он что-то сказал, голос его был спокоен, но от этого стало только страшнее.

Её волосы растрепались, лицо было бледное, как полотно. Она отчаянно сопротивлялась, её руки беспорядочно метались в воздухе в попытке оттолкнуть нападающего, однако он удерживал её с железной хваткой, подобно тому, как хищная птица крепко сжимает свою беззащитную добычу в когтях.