Узором по крови

Глава 8.

Забава

Терем встретил гнетущей тишиной, которую нарушали лишь потрескивание смоляных лучин в настенных светцах да робкий шорох мышей за стеной. Я шла следом за Всеславом, чувствуя, как гнев клокочет внутри, словно вода в медном котле, поставленном на жаркий огонь. Брат молчал, но его широкие плечи под парчовым кафтаном были напряжены, а поступь — тяжела и размеренна, будто каждый шаг стоил ему немалых усилий. Словно нёс он на себе не только драгоценный пояс с серебряными бляхами, но и бремя всего княжества.

Когда дверь моей светлицы затворилась за нами с глухим стуком, я не выдержала:

— Ты ему веришь? Этому... басурманину? — Слова вырвались быстрее, чем я успела обуздать свой язык.

Всеслав обернулся, кольца на его пальцах тускло блеснули. В дрожащем свете лучины его лицо казалось высеченным из белого камня. Такое же твёрдое и неподвижное, как лики святых на фресках в княжеской молельне.

— Я верю своим глазам, Забавушка. Ты видела его рану? Такую не наносят себе, чтобы снискать расположение чужого князя. Стрела прошла на палец от сердца.

— Может, его соплеменники ранили, чтобы мы поверили! — Я сжала кулаки. Янтарные бусы на моей груди заколыхались от резкого движения. — Или ты забыл, что сделали половцы с Серебряными Ручьями? С нашей матушкой? Сколько людей угнали в полон? Сколько дев осквернили? Сколько младенцев насадили на копья?

Брат опустился на дубовую лавку и потёр виски. Огонь в очаге бросал на его лицо причудливые тени, делая старше и суровее. Над головой его висел дедовский щит и меч в потемневших от времени ножнах.

— Не забыл, — тихо ответил он. — Каждую ночь вижу пепелища во сне. Но этот полукровка... В его словах я не чую подвоха.

Я фыркнула, отворачиваясь к узкому оконцу. За резным наличником, украшенным затейливой резьбой, сгущались сумерки, окрашивая небо в цвет раздавленной черники. Где-то вдалеке ухнул филин — недобрый знак. Я невольно коснулась образка на шее.

— Твоё сердце слишком мягкое, братец, — проговорила я, прижав ладонь к холодному стеклу слюдяного оконца, за которым виднелись смутные очертания сторожевой вышки. — Ты всем готов верить. Сперва этому полукровке с его сладкими речами, теперь вот решил жениться на дочери князя Мстислава, которую и в глаза не видел!

Всеслав поднялся и подошёл ко мне. Половицы скрипнули под сапогами из тиснёной кожи. От него пахло полынью и дымом костров. Его отражение в тусклой слюде казалось размытым, нечётким.

— Ты думаешь, мне легко? — Голос брата дрогнул. — Думаешь, я не знаю, что Милава каждый вечер ходит в церковь, зажигает свечи перед образом Богородицы и молится обо мне? Считаешь, не слышу, как она поёт у реки, когда думает, что никто не видит? Душа моя рвётся к ней! — Он стиснул кулаки. — Но я сын князя Черноярского. И должен заботиться о людях, что доверили нашему батюшке свои жизни, что кланяются до земли, когда он проезжает мимо. Союз с Мстиславом даст нам дружину в три сотни мечей. Триста мечей против половецких сабель! — он с такой силой ударил кулаком по стене, что с потолка посыпалась труха, а висевший рядом щит качнулся, издав протяжный стон. — Что мне должно быть дороже — моё сердце или жизни наших людей? Ответь мне, сестрица!

Я молчала, глядя, как по его щеке скатывается одинокая слеза, блеснувшая в свете лучины, подобно росе на клинке. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони, словно стыдясь своей минутной слабости, недостойной потомка Святослава.

— Всеслав, — тихо произнесла я, теребя кисть пояса, расшитого серебряной нитью, — а как же Милава?

— Милава поймёт, — отрезал он, но в голосе его уже не было былой уверенности. — Должна понять. Такова судьба княжеских дочерей и сыновей — жертвовать сердцем ради земли и людей.

За резной дверью послышался шорох, будто мышь пробежала по сухим листьям, а после — быстрые удаляющиеся шаги. Мы с братом переглянулись, и сердце моё сжалось от недоброго предчувствия. Я метнулась к двери, распахнула тяжёлые створки — в полутьме коридора, освещённого лишь редкими светцами, мелькнул подол сарафана и лента в русой косе.

— Милава! — воскликнула я, но в ответ лишь эхо отразилось от стен, расписанных охрой и киноварью.

Всеслав побледнел, шагнул было к двери, но я удержала его за рукав парчового кафтана.

— Не надо, — сказала я, покачав головой. — Сейчас ей нужно побыть одной со своим горем.

Брат опустился на лавку, закрыв лицо руками. Плечи его поникли, словно на них разом обрушилась тяжесть всего княжества.

— Я не хотел, чтоб она узнала так, — глухо проговорил он. — Думал сам рассказать ей.

Я села рядом, обняла Всеслава за плечи. От его кафтана пахло дымом костров, конским потом, полынью и речной тиной — запахи нашей земли, которую он поклялся защищать любой ценой, даже ценой собственного счастья.

— Знаю, братец, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимается от жалости. — Знаю, что сердце твоё разрывается надвое.

За узким оконцем совсем стемнело. Ветер усилился, бросая в слюдяные оконца пригоршни дождя. Где-то на стене перекликались дозорные. Их голоса казались тревожными, напряжёнными.

— Ты думаешь, что этот полукровка говорит правду? — тихо спросила я, теребя янтарные бусы на груди. — Думаешь, что хан Кончак действительно скоро будет здесь?