Узором по крови

Глава 11.

Забава

Всеслав покинул мои покои. За ним медленно закрылась дверь. Я долго смотрела в пустоту, туда, где только что стоял брат, и ощущала, как в груди разрастается горечь.

«Такова судьба княжеских дочерей и сыновей — жертвовать сердцем ради земли отцов», — сказал он, глядя поверх моей головы.

За стеной послышались тихие всхлипывания. Открыв тяжёлую дубовую дверь в соседнюю горницу, я замерла на пороге. В груди кольнуло, будто занозу загнали под рёбра. Милава сидела у окна на резной лавке, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали от рыданий. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь мутную слюдяную оконницу и окрашивали её фигуру в золотисто-розовый цвет, делая похожей на икону скорбящей великомученицы.

Услышав скрип двери, Милава подняла голову. Я смотрела на её заплаканное лицо, и сердце моё сжималось от боли. Русые волосы, обычно заплетённые в тугую косу, растрепались. Глаза покраснели от слёз и казались огромными на побледневшем лице. А руки, обычно такие ловкие и умелые при вышивании или сборе трав, беспомощно комкали край сарафана.

Я сделала шаг. Половицы под ногами чуть скрипнули.

— Он... он сказал, что я пойму... что должна понять, — всхлипывала Милава, захлёбываясь на каждом слове.

Я подошла и опустилась рядом. Лавка под нами вздохнула старым деревом. Обняла подругу за худенькие плечи. От неё пахло травами — ромашкой и чабрецом, которые она всегда добавляла в воду для умывания.

Я не знала, что ей сказать, поэтому просто молчала, прижимая к себе. Иногда тишина говорит больше слов, особенно когда слова бессильны против горя.

За стеной глухо ударил колокол на сторожевой башне — три удара, знак смены стражи.

— Я... я думала, что люба ему, — выговорила Милава, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Он же сам говорил...

Я взяла её лицо в ладони — так, как когда-то делала матушка, когда хотела, чтобы я поверила её словам.

— Уверена, что люба, — сказала я, глядя в глаза подруге. — Я знаю своего брата лучше, чем кто-либо. Видела, как он смотрит на тебя. Замечала, как светлеет его лицо, будто в горницу внесли сотню свечей. Но сейчас он не просто Всеслав — он будущий князь. Его рвут на части — отец, бояре, слухи о половцах, которые как туча — глухая и тёмная, идут с востока.

Милава подняла на меня взгляд, полный такого отчаяния, что казалось — загляни в её глаза чуть дольше, и сама утонешь в этой бездне горя.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, подобное грому далёкой грозы. Брат всегда был упрямым, но сейчас его упрямство могло сломать жизнь не только ему, но и Милаве.

— Послушай, — я сжала ладони подруги в своих. Они были ледяными, будто она держала их в снегу. — Ты люба ему. Просто сейчас он пытается жить не сердцем, а долгом. Он прежде всего будущий князь, а не просто мужчина. На нём, как и на отце, лежит ответственность за всех нас — от последнего смерда до боярина.

— Я знаю, — прошептала Милава. — Но от этого мне не легче. Сердце ведь не колода, не заставишь не болеть...

За окном начинало темнеть. Последние лучи солнца пробивались сквозь полупрозрачную слюду, рисуя на деревянном полу, натёртом до блеска, причудливые узоры — словно невидимая мастерица ткала золотой ковёр. Где-то во дворе залаяли собаки, учуяв чужака.

Я натянуто улыбнулась, пытаясь отвлечь Милаву от тяжёлых мыслей.

— Помнишь, как мы в детстве лазили на крепостную стену? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, почти насмешливо. — Ты тогда так боялась высоты, вцеплялась в выступы, будто белка, но всё равно лезла за мной.

Милава всхлипнула, но в уголках её губ промелькнула робкая улыбка, а возле глаз появились едва заметные морщинки.

— Ты сказала, что там растёт волшебный цветок, который исполняет желания, — прошептала она, неловко утирая слезу. — Вот я и полезла.

— А когда мы добрались до верха, там ничего не было, — я усмехнулась, чувствуя, как в груди шевельнулось тёплое воспоминание. — Только ветер и птицы.

— И ты тогда сказала, что цветок улетел, потому что испугался ворон, — Милава тоже засмеялась, и её смех был как весенний ручеёк: робкий, но живой. — Я и правда поверила! До самого Петрова дня в окне высматривала, не вернётся ли тот цветок.

— Конечно, поверила. Ты всегда мне верила, — я сжала её руки, чувствуя, как кожа под моими пальцами начинает теплеть. — Так и сейчас поверь. Всё образуется. Пусть не сразу, но обязательно выправится.

Милава подняла на меня взгляд, в котором надежда боролась со страхом. Её зрачки расширились, делая голубые глаза почти чёрными, как омуты.

— А если нет? — прошептала она, и её голос дрогнул, словно тонкая ледяная корочка под ногой.

Я выпрямилась, будто внутри меня поднялся ветер.

— Тогда мы что-нибудь придумаем, — сказала твёрдо.

Мы сидели у окна, наблюдая, как день уступает место ночи. Тени удлинялись, ползли по стенам горницы, цепляясь за вышитые рушники с красными петухами-оберегами. Каждый стежок на них был заговорён старой Пелагеей от лихого глаза и нечистой силы. Из печи, протопленной с утра, ещё тянуло живым теплом. В углу потрескивала лучина в железном светце, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые тени.