Узором по крови

Глава 12.

Неожиданно мне вспомнился утренний разговор с боярином Гостомыслом. Его взгляд, острый и жадный, словно у ястреба, высматривающего добычу, до сих пор вызывал дрожь, будто я окунулась в прорубь в крещенские морозы. Он смотрел на меня не как на княжескую дочь, а как на лакомый кусок земли, который можно присоединить к своим наделам. Как на молодую кобылицу, которую осматривают со всех сторон перед покупкой.

— Красивая ты стала, Забава Всеволодовна. Совсем взрослая. Пора бы о замужестве подумать. Любой боярин почтёт за честь взять тебя в жёны, — сказал он пару седмиц назад, застав меня одну в яблоневом саду.

Его слова лились медленно, словно густой мёд с ложки, но в этой сладости чувствовался горький привкус полыни. Голос звучал вкрадчиво, почти ласково, однако каждое слово ложилось на душу тяжёлым камнем. Я невольно отступила на шаг, спиной ощутив шершавую кору старой яблони, но Гостомысл тут же сократил расстояние между нами.

Когда он приблизился, меня окутало его зловонное дыхание — смесь прокисшего вина, гнилых зубов и конского пота. Я прикрыла лицо рукавом, стараясь не показывать отвращения, но он заметил мой жест и хищно усмехнулся, как волк, загнавший в угол беззащитную овцу.

— Что с тобой? — Милава заметила, как я напряглась, будто натянутая тетива лука перед выстрелом. Её руки замерли над моими волосами, и в зеркале из полированной меди я увидела, как побледнело моё лицо.

— Гостомысл, — одно имя вызвало горечь во рту, как отвар золототысячника. — Ты же видела его подарок сегодня утром. Украшение для волос в виде птицы.

— Боишься его? — Милава нахмурилась, её тёмные брови сошлись на переносице.

— Он смотрит на меня так, что мурашки бегут по коже, — я подошла к резному сундуку, окованному медными полосами, которые поблёскивали в свете лучин. Достала гребень из жёлтой кости, украшенный затейливой резьбой. — Словно я уже принадлежу ему. Словно он считает меня своей добычей.

Милава взяла гребень и начала расчёсывать мои волосы — медленно, осторожно, как делала с детства. Её прикосновения успокаивали, как колыбельная нянюшки.

— Лиходей он, Забавушка. Чистый аспид, — тихо промолвила она. — Я слышала, что Гостомысл держит в кулаке половину дружины. Даже Всеслав не осмеливается перечить ему.

Милава придвинулась ближе, и её голос стал едва слышным.

— Говорят, тех воинов, что ему верно служат, он задабривает — дарит булатные мечи из дамасской стали, что режут железо, словно масло, и заморские вина, от которых кружится голова. А вот тех, кто осмелится ослушаться... — она содрогнулась и перекрестилась. — Те либо бесследно исчезают в тёмную ночь, либо находят свою смерть при загадочных обстоятельствах.

Голос её стал едва различимым шёпотом:

— А ещё... Господи, прости меня за эти слова... Говорят, он по ночам, когда луна скрывается за тучами, призывает нечисть.

Гребень скользил по моим волосам, и с каждым движением напряжение немного отпускало. В горнице пахло ладаном и сушёными травами, которые нянюшка развешивала пучками под потолком. Этот запах напоминал о детстве, о безопасности, о временах, когда самой большой бедой была порванная рубаха или разбитый горшок.

— Знаю. Поэтому и боюсь, что батюшка может... — я недоговорила, но Милава поняла, как всегда понимала меня с полуслова, с полувзгляда.

— Выдать тебя за него? — Её руки на мгновение замерли. — Нет, князь не сделает этого. Он знает, какой Гостомысл на самом деле.

— А какой он? — Я повернулась к ней так резко, что волосы хлестнули по спине. В зеркале отразились мои глаза — широко распахнутые, полные страха. — Ты что-то знаешь? Что-то, чего не знаю я?

Милава опустила глаза, её пальцы нервно сжали гребень. Я видела, как она борется с собой: сказать или промолчать.

— Я мало что знаю. Это всё слухи, — наконец прошептала она, оглядываясь на дверь, словно боялась, что кто-то подслушает. — Говорят, его первая жена не от болезни умерла. И вторая тоже. Бабы на торгу болтают, что он поил их отварами, от которых кровь сворачивается в жилах, а сердце останавливается. Моя матушка видела, как Гостомысл покупал у заезжего торговца какие-то корешки. Торговец тот был из дальних земель, где люди знают толк в травах, от которых смерть приходит тихо, как сон.

Холодок пробежал по моей спине, словно кто-то провёл по ней ледяным пальцем. Я слышала, что у Гостомысла было две жены. Обе молодые, красивые, и обе умерли, не прожив с ним и года. Но никогда не слышала намёков на то, что их смерть могла быть неестественной. Теперь же, вспоминая его взгляд, его улыбку, которая никогда не касалась глаз, я понимала: Милава могла быть права.

— Богородица, — прошептала я, крестясь. — Неужели он убийца?

— Люди разное говорят, — Милава продолжила расчёсывать мои волосы, но теперь её движения стали более резкими, как у человека, который спешит закончить неприятное дело. Гребень из кости скрипел в её пальцах. — Моя мать знала травницу, которая лечила вторую жену Гостомысла. Она говорила, что болезнь у той была странной. Не похожей на лихорадку. Кожа пожелтела как осенний лист, глаза стали мутными, словно затянутые паутиной, а из носа и ушей сочилась кровь — чёрная, густая, как дёготь.

Я вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула глиняный кувшин с водой, стоящий на столе. Вспомнила, как Гостомысл смотрел на меня сегодня утром, когда преподносил дар. В его глазах была жажда обладания, словно я была не человеком, а диковинной птицей в золотой клетке, которую он хотел повесить в своей горнице, чтобы все видели его богатство и власть.