Узором по крови

Глава 13.

Переяр

Я тонул в огненном мареве, словно в смоляной реке, что течёт между миром живых и мёртвых. Жар пожирал меня изнутри, а боль расползалась по телу, как ядовитые корни болиголова. В этом кошмарном полусне ко мне приходили тени — родные лица, искажённые пламенем и горем.

Мать склонялась надо мной, её волосы развевались, как дым над пожарищем. Глаза — цвета осеннего неба перед грозой — смотрели с такой печалью, что сердце готово было разорваться.

— Сынок, — шептала она, и голос её звучал как треск горящих брёвен, — что же ты наделал? Душа твоя теперь ни своим, ни чужим не принадлежит.

Слёзы стекали с её лица на мои ладони, каждая капля обжигала сильнее расплавленного металла. Слова застревали в горле, словно кто-то стягивал его петлёй, не давая вырваться ни крику, ни мольбе о прощении.

Рядом возникла бабка — сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора.

— Не уберёг, — шипела она, и кожа на её лице начинала чернеть, трескаться, обнажая белую кость. — Где ты был, когда Заречье пылало? Где был, когда детей резали, как ягнят?

Запах гари и крови ударил в ноздри так сильно, что захотелось задохнуться. Я слышал далёкие крики, треск рушащихся изб, плач младенцев. Весь мир горел, а я… я лежал беспомощный, как подрубленное дерево.

Из огненной мглы выступил отец. Шрам над бровью побелел, глаза сверкали, как угли. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что кровь в жилах стыла.

— Предатель, — процедил отец сквозь стиснутые зубы. — Кровь свою продал. Не сын ты мне больше!

Он поднял руку, и я увидел топор — тот самый, которым рубил дрова в детстве. Лезвие блеснуло, занесённое для удара...

Я заметался на жёстком ложе, как рыба, выброшенная на берег. Невидимые путы сковывали руки и ноги крепче железных оков. Хотел кричать — не мог, пытался бежать — не было сил пошевелиться.

И вдруг прохладные ладони коснулись моего лба. Чьи-то пальцы, пахнущие травами и дымом, смыли жар, как родниковая вода смывает пыль с камня.

— Переяр, — позвал низкий женский голос. — Вернись. Рано тебе в тот мир уходить. Путь твой ещё не пройден до конца.

Я разлепил веки — тяжёлые, словно налитые свинцом, — и увидел склонившуюся надо мной женщину. Её чёрные, как воронье крыло волосы, были заплетены в тугие косы. В них были вплетены амулеты — костяные, деревянные, медные, позеленевшие от времени. При каждом движении они тихо позвякивали, как колокольчики на шее заблудшей коровы.

Лицо её темнело смуглой кожей, мелкие морщины расползались паутиной от уголков губ к вискам. Но глаза горели молодым пламенем — разноцветные, чарующие: левый карий, словно янтарь на солнце, манил теплом и обещал утешение, правый — зелёный, как омут в лесной чаще — завораживал, опутывал чарами. Кто она? Знахарка. Ведунья.

— Вернулся, — удовлетворённо кивнула она, заметив, что я очнулся. — Хорошо. Значит, сильный дух в тебе. Не зря я три ночи над тобой просидела.

Я попытался заговорить, но горло пересохло. Женщина поднесла к губам глиняную чашку с тёплым отваром. Пахло мятой, зверобоем и чем-то ещё — горьким и целебным.

— Пей, — велела она. — Силы набирайся.

— Где я? — прохрипел я, каждое слово царапало горло, словно проглоченные угольки.

— В Чёрном Яру, где же ещё? — Усмехнулась незнакомка. Она снова поднесла к моим губам чашу.

— Пей. Это вытянет жар из твоей крови.

Я послушно выпил, морщась от горечи, что разливалась по языку металлическим привкусом. Отвар обжигал горло, но почти сразу в голове прояснилось.

«Живой. Я всё ещё живой».

Огляделся, пытаясь понять, в какую западню меня занесло. Маленькая комната с низким потолком, закопчённым от очага, где тлели угли, отбрасывающие пляшущие тени на стены. Узкое окно, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, сквозь который пробивался тусклый свет — то ли рассвет, то ли закат. Пучки трав, развешанные по стенам, источали сильный дурманящий запах. На полках теснились глиняные горшочки, банки с мутными настоями, связки корней, похожие на высохшие пальцы.

«Ведьмин дом. Попал в самое логово», — мелькнула мысль.

— Кто ты? — спросил я, чувствуя, как сердце стучит всё ровнее, но тревога не отпускает.

— Маломира, — ответила женщина, убирая чашу и вытирая мой лоб влажной тряпицей, от которой пахло мятой. Её пальцы были удивительно прохладными. — Знахарка здешняя. Князь послал за мной, как только ты в крепости появился. Три дня я вытаскивала тебя с того света, сын двух кровей. Рана твоя гнилью пошла, еле успела. Ещё бы ночь — и ушёл бы ты к предкам своим: и нашим, и степным.

Три дня. Три дня я провалялся без сознания, пока она колдовала над моим телом. Что могло случиться за это время?

— Три дня? — я дёрнулся вверх, но комната тут же закружилась перед глазами, стены поплыли, словно отражение в воде.

— Лежи, — Маломира надавила тонкой, но неожиданно сильной ладонью мне на грудь. — Я смерть только-только от порога отогнала, а ты уже вскакиваешь. Силы к тебе ещё не вернулись.

— Князь Черноярский... — Я сглотнул горечь во рту, чувствуя, как пересохшие губы трескаются. — Где он? Что решил?