Узором по крови

Глава 14.

Переяр

— Забава, — Маломира покачала головой, серебряные подвески в её чёрных косах тревожно звякнули, словно предупреждая. — Негоже так говорить с раненым...

— Я пришла не утешать, — отрезала княжна, и в голосе её зазвучала сталь. Половицы скрипнули под ногами. — Отец хочет знать, когда полукровка сможет говорить. Нужны сведения о планах хана — сколько воинов, когда выступят, какими путями пойдут.

Я смотрел на неё, не отводя взгляда, хотя каждый удар сердца отдавался болью в висках. Глядел на гордо поднятый подбородок, на сжатые в тонкую линию губы, на тени под глазами, выдававшие бессонные ночи. Она была красива той суровой красотой, что бывает у северных рек — холодных, глубоких и опасных для тех, кто не знает их нрава.

— Я могу говорить сейчас, княжна, — сказал я, пытаясь подняться. Свежая рана стрельнула болью, мышцы заныли, старые шрамы натянулись белыми нитями по груди. Память о прежних битвах. О прежней жизни, когда я ещё не знал, что значит быть никем — ни степняком, ни русичем.

— Не сейчас! — Маломира встала между нами, как мать, разнимающая ссорящихся детей. — Сначала нужно набраться сил. Я не для того три ночи над тобой сидела, травы драгоценные жгла, духов молила, чтобы ты сейчас от истощения помер. Вечером будешь говорить с князем.

Забава окинула меня долгим взглядом, от которого, казалось, должна была заледенеть кровь в жилах. Я чувствовал, как ярость клокочет в ней, готовая вырваться наружу.

— Хорошо, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Пусть набирается сил. Отцу доложу, что к вечеру сможет говорить.

Но что-то сломалось в её сдержанности. Она шагнула ко мне так резко, что воздух свистнул. Наклонилась, и я почувствовал запах её кожи: дым костров, железо, горькие травы. Наши лица оказались так близко, что я видел золотистые искорки в зелени её глаз и тонкий белый шрам над верхней губой, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.

Слишком близко. Опасно близко.

— Но помни, Переяр, — прошипела она, и нож появился в её руке, словно сам собой. Лезвие дрогнуло у моего горла, и я почувствовал, как её дыхание на миг участилось. Тёплое, предательски неровное. Как будто не только я один здесь задыхался. — Если хоть слово твоё окажется ложью, если из-за тебя пострадает хоть один человек в Чёрном Яру, я сама перережу тебе горло. И сделаю это без сожаления, как убивают бешеного пса.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я видел своё отражение в её зрачках — искажённое, чужое. Полукровка. Человек двух миров. Но страха не было — только понимание. Она права. Я бы сделал то же самое.

— Я понимаю, — сказал я тихо, стараясь не шевелиться под лезвием. — И не прошу доверия. Только возможности предотвратить новые смерти.

Что-то мелькнуло в её глазах — боль старая и глубокая. Рука с ножом дрогнула почти неуловимо. Она отстранилась и, спрятав оружие в складках одежды, выпрямилась. Плечи расправились, лицо стало каменным.

— К вечеру отец будет ждать тебя в гриднице, — бросила Забава, но в последний миг её взгляд скользнул по моему обнажённому торсу — по шрамам, что рассекали грудь белыми молниями, по напряжённым мышцам живота. Мгновение. Одно-единственное. Но я поймал этот взгляд, как ловят падающую звезду. И она поняла, что я заметил.

Румянец вспыхнул на её щеках, словно заря над степью. Губы сжались до белой полоски. Моя кровь ударила в виски, оглушая.

— Ты дрожишь, княжна, — прошептал я, и голос мой стал низким, хрипловатым. — Неужели так ненавидишь?

Она отпрянула, будто прикоснулась к раскалённому железу. Грудь вздымалась под тонкой тканью рубахи — часто, прерывисто.

— Презираю, — выдохнула она. — Ты для меня — грязь под сапогом. Не более.

Я медленно провёл языком по пересохшим губам, наблюдая, как её зрачки расширяются, поглощая зелень глаз. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как мёд.

— Тогда почему ты до сих пор здесь? — Мои пальцы сомкнулись на её ладони — той самой, что только что держала нож у моего горла. — Ты же собиралась уходить.

Её дыхание сбилось окончательно. Я чувствовал жар, исходящий от её тела, видел, как трепещет пульс в ямочке у основания шеи.

— Отпусти, — прошипела она, но не дёрнулась. Стояла как зачарованная и смотрела на меня глазами, полными бури.

Наши взгляды сплелись, и в её зелёных омутах я увидел то же, что кипело у меня в крови — ярость, да. Но и другое. То, что заставляло живот сжиматься тугим узлом, а сердце биться так, что рёбра, казалось, вот-вот треснут.

Княжна первой отвела глаза — резко, словно оборвала нить. Дёрнула руку, и на этот раз я отпустил. Но мы оба знали — это была не последняя наша схватка.

Она метнулась к двери, но на пороге замерла. Обернулась. Её пальцы непроизвольно сжимали складки платья.

— Не играй со мной, степняк, — прошептала она. — Я не из тех, кто прощает.

Дверь захлопнулась, оставив после себя гулкое эхо и призрачный шлейф луговых трав. Но в воздухе ещё висело что-то неосязаемое: запах её кожи, тепло дыхания, неосторожное прикосновение.

Кто же ты такая, княжна Забава? Лёд, что обжигает сильнее огня? Враг, что заставляет сердце биться чаще? Или...