"Узурпатор" и "Грымза" от ненависти до любви

Глава 11. Шах и мат, «Грымза»

Кабинет директора был таким же, каким Лариса видела его последние полгода: просторным, выдержанным в дорогих, но агрессивно-холодных тонах стали, стекла и темного дерева. Гигантский монолит стола, за которым сидел Глеб Викторович, казалось, был специально спроектирован, чтобы внушать посетителям чувство ничтожности. Сегодня он внушал его Ларисе в полной мере, но не размерами, а тем, что лежало прямо перед ней на этой лакированной поверхности.

Ее собственное заявление об уходе.

Белый лист формата А4 с аккуратным текстом выглядел вызывающе бедно и нелепо на фоне папок из кожи рептилии и дизайнерского органайзера. Лариса чувствовала, как ее щеки пылают — не от стыда, а от ярости. Ярости на него, на себя, на эту абсурдную ситуацию. Она приготовилась к бою: к хамству, к грубой силе, к приказу «убрать свое дерьмо с моего стола и выметаться». Она мысленно уже оттачивала финальную фразу, которую бросит ему в лицо, разворачиваясь на каблуках. Что-то убийственно саркастичное. Что-то вроде: «Желаю вам найти HR-менеджера, который будет так же виртуозно лизать вам пятую точку, как я виртуозно охраняла интересы компании. Но вряд ли такие навыки сочетаются в одном человеке».

Она даже мысленно поправила воображаемую шляпу, представив эту картину. Это придавало сил.

Но Глеб молчал. Он не кричал, не рвал бумагу, не звонил охране. Он сидел, откинувшись в своем кожаном кресле, похожем на трон, и смотрел на нее. Не на заявление, а на нее. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Ларисе вдруг страшно захотелось поправить реальную, а не воображаемую прядь волос, выбившуюся из ее безупречного пучка. Она сжала пальцы в кулаки, уперевшись костяшками в столешницу.

«Ну же, Узурпатор, — яростно думала она. — Давай уже. Ты же мастер по эффектным жестам. Скомкай, брось в корзину, объяви, что я уволена по статье за несоответствие. Что ты тянешь? Наслаждаешься моментом? Видишь, как я стою здесь, униженная твоим молчанием?»

Она ненавидела его молчание почти так же сильно, как его крик. Крик был простым, примитивным оружием. Молчание же было стратегией. И Лариса чувствовала, как почва уходит из-под ног.

— Ну что, Глеб Викторович? — ее голос прозвучал резче, чем она планировала, сорвавшись на высокой ноте. Она тут же взяла себя в руки, выровняв тон до ледяного. — Я жду. Ваша подпись освободит нас обоих от необходимости продолжать это… мучительное для всех сторон сотрудничество.

Он наконец пошевелился. Не спеша, он протянул руку и пододвинул к себе злополучный листок. Его пальцы, длинные, с проступающими венами, легли на бумагу. Лариса замерла, ожидая характерного шелеста, предвещающего конец.

Но вместо этого он… усмехнулся. Коротко, беззвучно, лишь уголок его рта дрогнул вверх.

— «В связи с систематическим игнорированием руководством компании базовых принципов трудового законодательства и здравого смысла, что делает дальнейшую эффективную работу невозможной…» — он прочел вслух первый абзац, и от его ровного, насмешливого тона у Ларисы зашевелились волосы на затылке. — Сильно. Очень сильно, Лариса Дмитриевна. Прямо в сердце. Я, пожалуй, расплачусь.

— Я не стремилась ранить ваши чувства, — парировала она, чувствуя, как налицо предательская краска. — Я всего лишь констатирую факты. Ваш последний приказ относительно гибкого графика — это верх цинизма и управленческой безграмотности.

— Безграмотности? — он приподнял бровь.

— Да! — она уже не могла остановиться, ее прорвало. Месяцы копившегося раздражения хлынули наружу. — Вы одним росчерком пера уничтожили инструмент, который повысил лояльность сотрудников с детьми на тридцать процентов! Снизил текучку в ключевых отделах! Позволил нам удерживать ценные кадры, которые иначе ушли бы к конкурентам, предлагающим лучший финансовый пакет! Вы предпочли сиюминутную, мнимую видимость тотального контроля — реальной, измеримой эффективности! И это после того, как я предоставила вам полный отчет с цифрами, графиками и…

— Я ознакомился с вашим отчетом, — перебил он ее, и его спокойствие было оглушительным. — Очень подробно. И, признаю, весьма убедительно.

Лариса открыла рот, чтобы продолжить тираду, и замерла с полуоткрытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег.

— Что? — это прозвучало глупо, и она тут же ненавидела себя за эту глупость.

— Я сказал, что он убедительный, — повторил Глеб, откидываясь на спинку кресла. Оно тихо вздохнуло. — Ваши аргументы, как всегда, железны. Цифры впечатляют. Логика безупречна.

В голове у Ларисы что-то треснуло. Картина мира, выстроенная за последние десять минут — где она мученица, приносящая себя в жертву принципам, а он — тупой и жестокий тиран, — дала сбой.

— Тогда… в чем проблема? — выдавила она, чувствуя, что теряет нить происходящего. — Почему вы подписали тот идиотский приказ?

— Потому что я — директор, — ответил он просто, и в его глазах мелькнул тот самый огонек, который она втайне называла «комплексом бога». — А иногда директору нужно проверить, насколько прочны его… опоры.

Лариса молчала. Она совершенно ничего не понимала.

— Видите ли, — Глеб взял ее заявление и медленно, почти нежно, поводил им по воздуху, — ваша проблема, Лариса Олеговна, в том, что вы всегда на сто процентов уверены в своей правоте. На все сто. Без скидки на сомнение. Вы как скала. Это, с одной стороны, восхищает. С другой — невыносимо раздражает.