"Узурпатор" и "Грымза" от ненависти до любви

Глава 23: Уязвимость Ларисы

неестественно ярким светом энергосберегающих ламп. До новогодних праздников оставалась неделя, и это выводило и без того натянутые нервы сотрудников на новый уровень экзистенциального напряжения. Все вокруг судорожно доделывали годовые отчеты, сметы, планы и пытались создать видимость бурной деятельности, пока начальство не скрылось за праздничным застольем.

Кабинет Ларисы Орловой в эти дни напоминал командный центр во время осады. Папки громоздились башнями, на мониторе одновременно было открыто с десяток окон, а телефон разрывался от звонков. Но сегодня привычный хаос не приносил ей привычного удовлетворения. Сегодня он был просто фоном, белым шумом, который не мог заглушить гулкую пустоту внутри.

Все началось утром. София, обычно болтливая и энергичная за завтраком, молча ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой. Ее глаза, точь-в-точь мамины, темно-карие и обычно полные озорного огня, были красными и опухшими от явно проведенной без сна ночи.

— Сонь, что случилось? — спросила Лариса, стараясь, чтобы голос звучал мягко, а не как на допросе. — Опять этот Петька-петух на репетиции косячит?

София только мотнула головой, губы ее задрожали.

— Мам, все… нормально. Просто не выспалась.

Лариса не купилась. Она знала каждую интонацию своей дочери. Это было не «нормально». Это было «катастрофа вселенского масштаба, но я тебе не скажу». Она попыталась аккуратно выведать подробности за вечной борьбой за ванную и сбором учебников, но София застегнулась на все пуговицы, отвечая односложно и стараясь не встречаться с ней глазами.

Последней каплей стало сообщение, пришедшее Ларисе на телефон, когда она уже была в метро. От неизвестного номера. Фотография. Ее Соня, на школьной лестнице, целующаяся с тем самым Артемом Барминым. Снимок был сделан явно украдкой, из-за угла, но не узнать их было невозможно. А подпись: «Поздравляю, ваша пай-девочка не такая уж и пай-девочка. Разделяет сынка начальства».

Ларису словно обдали ледяной водой. Не из-за самого поцелуя — боже упаси, она была современной матерью и понимала, что дочь взрослеет. Ее сразила подлость, с которой это было преподнесено. Кто-то подло шпионил за детьми, чтобы донести ей, Ларисе Орловой. Чтобы уязвить. Чтобы показать, что ее «идеальная» дочь неидеальна.

Она тут же позвонила Софии. Та сняла трубку после пятого гудка, и Лариса услышала тихие, подавленные всхлипы.

— Мам… ты уже видела? — прошептала София. — Всем разослали… Всем в классе… Я… я не могу туда идти…

Лариса сжала телефон так, что треснул чехол. Гнев, жгучий и беспомощный, пышным цветом расцвел у нее в груди. Она хотела кричать, требовать немедленно найти негодяя, разобраться, пригрозить, уничтожить. Но она слышала, как надрывается ее ребенок. И все ее «грымзовские» навыки оказались бесполезны. Она не могла прийти в класс и устроить разнос. Не могла пригрозить статьей о клевете. Она могла только говорить тихие, утешительные слова, которые казались до смешного неадекватными масштабу детской трагедии.

— Сонь, слушай меня… Все будет хорошо. Это просто чья-то глупая шутка… Ничего страшного…

— Это не шутка! — рыдала София. — Артем теперь вообще не смотрит в мою сторону! А все шепчутся! Я ненавижу их всех!

Лариса провела остаток пути в метро в состоянии, близком к кататонии. Она, Лариса Орлова, которая могла одним взглядом заставить трепетать менеджера среднего звена, которая разруливала корпоративные войны и ставила на место трудовые инспекции, оказалась бессильна перед лицом самой обычной школьной драмы. Перед лицом первой любви своей дочери, которая, похоже, закончилась, едва успев начаться, под аккомпанемент злорадного шипения одноклассников.

Весь день она продержалась на автомате. Провела совещание, подписала документы, ответила на письма. Но внутри все замирало каждый раз, когда она вспоминала о заплаканном голосе дочери. Она отправила ей десяток сообщений, но ответа не было. София отключила телефон.

К четырем часам напряжение достигло пика. Последняя капля переполнила чашу, когда Ирина, ее зам, радостно сообщила, что конфликт с учителем Артема Бармина благополучно разрешился благодаря «мудрому и тактичному вмешательству Глеба Викторовича».

«Бармин. Артем. Снова они. Сын „Узурпатора“, который посмел обидеть ее девочку, а его отец… отец теперь еще и образец мудрости и такта», — ядовитая мысль пронзила ее мозг. Иррациональная, несправедливая, но такая сильная.

Она не выдержала. Скомкав очередной отчет, она резко встала и вышла из кабинета, бросив на ходу Ирине: «Я на пять минут. Не беспокоить».

Она не пошла в курилку или столовую. Она направилась в самое глухое место офиса — маленькую заброшенную комнатку для ксерокса на другом конце этажа, которую почти не использовали. Ей нужно было просто побыть одной. Где никто не увидит.

Комнатка была заставлена старыми пачками бумаги и пыльными картриджами. Воздух пах озоном и пылью. Лариса прислонилась к холодному корпусу копировального аппарата, закрыла глаза и… сдалась. Тихие, предательские слезы покатились по ее щекам. Она не рыдала. Она просто плакала. От бессилия. От боли за свою девочку. От осознания того, что не может защитить ее от всего на свете. От страха, что эта детская травма оставит шрам на всю жизнь. И от глупой, детской обиды на весь мир.

Именно в этот момент дверь скрипнула и открылась.