Узы крови

1 - 13

На следующий день Анфиса, с перевязанной головой, сидела на завалинке, пытаясь справиться с головокружением. Луциан вышел из дома. Он не сказал куда идет, но его лицо было выразительнее любых слов — холодным и решительным. Он направился не к дому старосты, а на деревенскую площадь, где Артем обычно вершил суды и разбирал споры, сидя на заветном бревне у старого дуба.

Староста как раз беседовал с несколькими мужиками. Они замолчали, увидев подходящего мальчика. Луциан остановился перед Аремом. Его красные глаза, казалось, горели изнутри.

— Староста, — его голос, еще детский по тембру, звучал с недетской твердостью. — Мою мать побили. Камнем.

Артем хмуро вздохнул, проводя рукой по седой щетине.
—Слышал, Луциан. Дело скверное. Но никто не видел, кто это сделал.

— Я не спрашиваю, кто, — отчеканил мальчик. — Я пришел сказать. Если такое ещё раз повторится… — Он сделал паузу, и в воздухе повисла зловещая тишина. — Я не буду искать виновного. Я возьму ответ со всей деревни.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как свинец. Мужики переглянулись. Угроза, исходящая от десятилетнего ребенка, казалась нелепой, но в его глазах не было ни капли баловства. Была лишь спокойная, безразмерная уверенность в своей силе.

— Ты что, угрожаешь нам, щенок? — пробурчал один из охотников, но в его голосе слышалась неуверенность.

Луциан повернул к нему голову.
—Я предупреждаю. Один раз.

Артем поднял руку, прерывая назревающий спор. Он смотрел на Луциана долго и пристально, видя перед собой не ребенка, а нечто иное — силу, которую его деревня сама же и породила своим страхом и ненавистью.

— Довольно, — сухо сказал староста. Он обвел взглядом собравшихся. — Вы слышали мальчика. И я его слова повторю. Хватит. Слышите? Хватит травить женщину и ребенка. Кто бы ни швырнул тот камень — дурак. Следующий дурак, который решит повторить, получит не от него, — Артем ткнул пальцем в сторону Луциана, — а от меня. И мне по статусу положено быть куда убедительнее. Пошли все по домам. Делать больше что-ли нечего.

Люди, ворча, но послушно стали расходиться. Угрозу ребенка они, возможно по гоупости, могли бы проигнорировать. Но гнев старосты, человека уважаемого и сурового, был реальной и немедленной опасностью.

Луциан кивнул Артему, коротко и почтительно. Ни слова благодарности, лишь молчаливое признание. Затем он развернулся и пошел обратно к дому, к матери.

С того дня открытые насмешки и агрессия прекратились. Их сменила гробовая, напряженная тишина. Теперь на Анфису и Луциана не бросали камни, а смотрели угрюмо смотрел в спину. Деревня затаилась, затаив дыхание, не решаясь тронуть того, кто пообещал коллективную кару. И в этом была своя, горькая и одинокая, безопасность.