Узы крови

1 - 17

Время летело неумолимо, и его течение было разным для матери и сына. Пока Анфиса медленно сгибалась под его тяжестью, её Луциан превращался в мужчину лишь к её семидесяти годам. Его лицо, наконец, утратило последние черты мальчишки, оформившись в строгие, аристократические линии. В его багровых глазах прибавилось невыразимой глубины и тихой, отчаянной грусти, когда он смотрел на старую, высохшую как осенний лист мать.

Он взял на себя всё. Скрип двери, стук топора, шелест метлы — теперь это были его звуки. Он носил её на руках в солнечные дни, укутывал в одеяла, варил ей травяные отвары, хоть она и говорила, что ещё может сама. Он делал это молча, а его взгляд говорил обо всём — он видел, как жизнь медленно покидает её, и был бессилен перед этим.

Анфиса знала. Она чувствовала, как её срок подходит к концу, и это знание было не страшным, а печальным и ясным, как осеннее небо. Мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Староста Артем и его жена Матрена давно упокоились на погосте рядом с бабкой Марфой. Сменилось два поколения. Нынешний староста — внук того самого Артема, суровый мужчина, который смотрел на Луциана без страха, но с привычным уважением, как на древний, нерушимый столб, всегда стоявший на краю деревни.

Для молодых жителей Узкого высокий, молчаливый мужчина с красными глазами был просто частью пейзажа. Данностью. Он как будто всегда был. Они росли, женились, старились и умирали, а он оставался, безучастный ко всему, кроме одной-единственной старухи в покосившейся избе.

Сидя у окна и глядя, как он рубит дрова — движения его были выверенными, красивыми и бесконечно одинокими, — Анфиса думала о его будущем. О бесконечности, что лежала перед ним. И её сердце сжималось от щемящей жалости. Что останется от неё в этой вечности? Она — лишь миг, короткая вспышка свечи на фоне бескрайней ночи. Капля в море его долгой, долгой жизни.

Она поймала его взгляд. Он остановился, топор в его руке замер. И в его глазах, таких старых и таких юных, она прочитала то же самое — понимание неизбежного и бездонную нежность.

«Запомнишь ли ты меня, сынок? — мысленно спросила она. — Или я сотрусь, как стирается надпись на песке?»

И тогда ей показалось, что нет. Не сотрётся. Потому что она была в начале. Она была его первым словом, его первой грустью, его первым и, возможно, единственным по-настоящему родным существом во всей этой грядущей бесконечности. Она была тем берегом, от которого он отплыл, и, она надеялась, тем якорем, что навсегда останется в глубине его памяти.

Он подошёл к окну, и его крупная, холодная ладонь легла на её сморщенную руку. Они не говорили ни слова. Всё уже было сказано за долгие годы тишины, понимания и любви, странной, как сама их судьба, и бесконечной, как его жизнь.