в 40 так нельзя...

Глава 7

Глава 7

Доезжаем быстро. Сам ангар находится вдалеке от города. Вокруг красивый лес, но подъездная дорога асфальтированная. Даже странно, я представляла максимум щебенку. Но тут цивильно и опрятно. Никакой грязи.

— Красивая местность, — говорю, как только Марк глушит двигатель.

— Этот ангар еще мой дед под склад использовал. Они тут машины держали, пока в девяностых перегоняли из Германии. Потом долгое время пустовал и как он узнал о моем хобби, то отдал в пользование. Переделал на меня все документы, скажем так: подарил на мои двадцать лет, — гордо заявляет.

А для меня, это еще один звоночек и напоминание, что держать этого парня нужно подальше. Глеб тоже поначалу лишь увлекался мотоциклами, но с каждым месяцем углублялся и погружался именно в мотоспорт. И теперь они катаются на все соревнования и даже занимают призовые места.

Природа потрясающая, но и ангар просто невероятный. Он был в идеальном состоянии на первый взгляд. Марк открывает огромную дверь и пропускает меня первой.

— Так вот, где вы пропадаете с Глебом? — уточняю и с любопытством разглядываю все.

Воздух, насыщенный запахом бензина и масляной пыли, висит густой и сладковатой дымкой. Внутри, под тусклым светом единственной лампы, царил полумрак, пронизанный блеском хромированных деталей и глубокой чернотой мотоциклов, словно хищные птицы, притаившиеся в своих гнездах.

Марк включает свет и ангар полностью освещается.

Оглядываю мотоциклы и каждый – произведение искусства, доведенное до совершенства: блестящие рамы, идеально отполированные двигатели, агрессивные убийственные машины.

— Это моя гордость, — сказал он, поглаживая рукой блестящий бак одного из мотоциклов. — Kawasaki ZX-10R. Полностью тюнингованный. На нём я выиграл региональный чемпионат.

Я киваю, стараясь не выдать своего напряжения. Его слова звучат как хвастовство, но в его глазах я вижу не только гордость, но и что-то еще… Будто он относится к ним, как к детям… Аккуратно, бережно и трепетно. Это было не просто увлечение, это была страсть, поглощающая его целиком.

Вспоминаю, как они с Глебом разделили призовые места. Сын был и прекрасным соперником, и надежным товарищем. Марк продолжает экскурсию, рассказывая о каждой детали, о каждом модифицированном узле. Его знания были энциклопедическими, его энтузиазм – заразительным. Я пыталась поддерживать разговор, задавая вопросы о технических характеристиках, о механике, о соревнованиях. Но в глубине души я все больше убеждалась в том, что он не просто так обратился ко мне.

Это напрягает и не дает расслабиться, хоть он и не предпринимает никаких попыток соблазнения.

В конце ангара стоит особый мотоцикл, выделенный среди остальных. Он был не таким блестящим, как другие, на нем были следы изнашивания, но в нём была особая аура.

Старый, но добротно отремонтированный, он был сделан с душой, с особой заботой.

— Это… этот мотоцикл мне дед оставил, — говорит Марк, его голос стал не таким уверенным. — На нем он ездил в молодости. Я почти никогда на нём не езжу.

— Его уже нет? — тихо спрашиваю и мысленно бью себя по затылку. Зачем лезть в душу к парню? Пускай он делится со своими девчонками. Не со мной…

— Да, после того, как мне исполнилось двадцать, он умер. Но до сих пор помню его слова. Если решил ехать, то никогда не жми на тормоз, — Марк замолкает и у меня сердце начинает колотиться бешено.

Нет… Нет... Нет…

Я понимаю, что после таких слов, обычно идет страсть и жаркие поцелуи. Но мне нельзя…

Нам нельзя!

— Так, — резко разворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Отхожу к стене и начинаю рассматривать. — Так, — повторяю я, голос звучит хрипловато, будто горло перехватывает. Сердце колотится, барабанная дробь в ушах заглушает даже собственное дыхание. Стена, по которой провожу рукой, оказывается неожиданно холодной. Прохлада покалывает пальцы. На ней, почти незаметно, спряталась трещинка, тонкая как паутинка. Стены тоже нужно будет подлатать.

Я провожу пальцем по шершавой поверхности, сосредотачиваясь на этом бесполезном занятии, стараясь отвлечься от вихря эмоций, бушующих внутри. Марк молчит, но я чувствую, что прожигает своим взглядом. Наблюдает за мной. Я слышу только собственное дыхание, ровное, но прерывистое как заикание. Воздух сгущается, наполняется невысказанными словами, нерешенными вопросами, запретной тоской.

Его молчание давит сильнее, чем любые слова. Я чувствую его взгляд, как невидимое касание, проникающее сквозь мою спину. Наконец, он проговаривает тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину:

— Все в плачевном состоянии? — спрашивает Марк и я облегченно выдыхаю.

— Все решаемо. Я работаю с хорошей бригадой. Они делают все качественно и быстро. Возведут и укрепят. Если учесть, что этой постройке больше тридцати лет, то она в идеальном состояние. — Прохожу дальше, открываю дверь. Тут туалетная комната и что-то наподобие душа.

— Канализация септик, еще в прошлом году сделал, — Марк подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Я чувствую его тепло, его присутствие, как непреодолимую силу. Мне страшно обернуться. Зачем он так поступает?

— Хорошо, быстрее сделаем. Парную только финскую можно ставить. Если ставить русскую на дровах, то нужно делать пристройку от основного здания, — оборачиваюсь и ловлю его взгляд.

В его глазах — будто глубокая печаль, смешанная с неопределенностью. Я вижу в них борьбу, скрытых желаний и запретных мечт. Он словно сам с собой борется. А я взрослая женщина и сама должна держать дистанцию.

— Софий Викторовна, — говорит Марк, тихо, голос уверенный и серьезный.

— Так, поехали обратно, голова начинает болеть. Таблетки нужно выпить, — перебиваю его и закрываю дверь. Хочу обойти, но он стоит на месте и не дает пройти.

Смотрит так проникновенно, с легким прищуром и от этого взгляда мурашки начинают бегать по коже.

Его рука, большая и сильная, ложится на стену, мягко, но уверенно, словно знак того, что разговор не закончен. Я чувствую жар, разливается по щекам. Марк озорной и юморной, сейчас выглядит серьезно и будто бы на десяток лет старше. В его глазах, темных и глубоких, как ночное небо, я вижу не только печаль и неопределенность, но и что-то ещё – отчаянную надежду, едва заметную, но такую сильную.