В чужой шкуре

Глава 3. Протокол очистки и шкаф с призраками

Алексей

– Ирина!

Ее имя вырвалось у меня из горла - этого нового, чуждого органа, способного на такие низкие, бархатные вибрации. Оно прозвучало не как команда и не как мольба, а как стон. Стон человека, который только что увидел, как его единственную ниточку к реальности, пусть и колючую, перерубают на его глазах.

Я видел, как ее тело - это великолепное, мускулистое тело серебристой хищницы - содрогнулось в последнем судорожном вздохе и обмякло, превратившись в просто мех и мышцы. Ее желтые глаза, еще секунду назад полные осознанной, яростной боли, закатились, оставив после себя лишь влажную, пустую белизну. Но это был не самый ужасный момент. Хуже было то, что произошло на мгновение раньше. Прямо у меня в голове, перекрывая нашу связь, как ледяной нож, вонзился в самое сознание чужой голос. Безличный. Абсолютно спокойный. Лишенный каких бы то ни было эмоций, как голос компьютера, констатирующего фатальный сбой системы. Протокол очистки. И сразу после - мысленный крик Ирины, не слова, а чистая агония, которая обрывалась на самой высокой ноте, словно перерезанная струна. И наступила тишина. Не просто отсутствие звука. Вакуум. Глухота. Как если бы ты годами жил в комнате с тикающими часами, а потом они вдруг разом остановились.

- Ирина? - снова позвал я, уже мысленно, вглядываясь в эту новую, зияющую пустоту в собственном черепе. - Ирина, ты слышишь меня? Отзовись, ради всего святого!

Ничего. Абсолютно ничего. Только эхо моего собственного, нарастающего ужаса. Эта тишина была хуже, чем ее гнев. Хуже, чем все наши ссоры, вместе взятые. Потому что это была тишина конца.

Протокол очистки. Эти два слова застряли у меня в мозгу, как раскаленные иглы. Они звучали так... технологично. Окончательно. Как будто ее не убили, а... стерли. Деинсталлировали. Выключили.

- Алексей Николаевич? -осторожно, почти с опаской, тронул меня за локоть Семёнов. - Вы в порядке? Вы... вы назвали ее Ириной.

Я медленно, будто сквозь густой сироп, повернул к нему голову. В глазах адъютанта читалось неподдельное замешательство и тревога. Я должен был что-то сказать. Объяснить этот провал. Использовать то немногое, что я знал об этом теле, о его прежнем владельце - безумном кутиле и дебошире.

- Голова... - я провел рукой по лицу, и мои пальцы - длинные, аристократические - отчаянно дрожали. Я сжал их в кулак, пытаясь скрыть тремор. - После вчерашнего... и эта тварь... Мелькнуло в памяти. Показалось. Привиделось.

Семёнов кивнул, и его лицо сразу прояснилось. Он был явно готов списать любое, самое неадекватное поведение на последствия вчерашнего подвига с бассейном и на сложность заключения магического контракта с диким зверем. Его вера в непогрешимость и исключительность «Алексея Николаевича» была, видимо, безгранична.

- Понимаю, - сказал он с сочувствием. - Зверь редкий, сильный. Ментальная связь на этапе формирования могла дать сбой, выдать какой-то случайный образ. Смотрите, она уже приходит в себя.

Я посмотрел на клетку. Рысь - Ирина - медленно, неуверенно, как после тяжелого наркоза, подняла голову. Она потрясла ею, словно стараясь стряхнуть оцепенение, и медленно поднялась на лапы. Ее движения были скованными, лишенными той грации и мощи, что были прежде. Она выглядела... опустошенной. Затем она подошла к жестяной миске с водой и начала лакать, методично, машинально. Совершенно меня игнорируя.

Ирина? - снова попытался я мысленно позвать, вкладывая в беззвучный крик всю свою надежду. - Это ты? Пошевели хвостом, если слышишь! Укуси этого придурка Семёнова! Что угодно!

Ответом была все та же гробовая тишина. Та самая, что была в машине после удара. Но сейчас, по прошествии этих немногих минут, я понимал с ужасающей ясностью: та тишина была полна ее гнева, ее жизни. Эта же была мертвой. Это была тишина ментальной могилы.

Протокол очистки. Я чувствовал, как по моей спине, под грубой тканью ночной сорочки, пробегает холодный пот. Кто или что имело власть делать такое? И почему угроза была классифицирована как низкая? Потому что я, Алексей Петров, был недостаточно опасен? Или потому что Ирина в теле зверя не представляла интереса?

- Кажется, контакт стабилизировался, - бодро заключил Семёнов, явно довольный тем, как всё уладилось. - Фамильяр успокоился. Думаю, ей нужно отдохнуть после инициации контракта. А вам, Алексей Николаевич, - он ободряюще улыбнулся, - определенно нужно одеться. Через час построение, а вы все еще в ночной сорочке. Генерал Загорский терпеть не может непунктуальность.

Он взял меня под локоть - твердо, но почтительно - и повел прочь из питомника. Я шел, как автомат, почти не чувствуя ног под собой. Каменные плиты пола, запах сена, мочи и металла - всё это казалось размытым, нереальным. Я оглянулся на последний раз. Ирина-рысь, напившись, легла на пол, свернулась клубком и уткнулась мордой в свой хвост. Она была просто животным. Красивым, диким, но... пустым сосудом.

Отчаяние, холодное, липкое и совершенно беспомощное, подступило к моему горлу. Мы только что нашли друг друга в этом безумном мире. Мы ссорились, мы кричали, мы ненавидели друг друга с привычной, почти домашней нежностью, но мы были ВМЕСТЕ. Мы были якорем друг для друга в этом хаосе. А теперь... теперь я был один. Совершенно один. В теле какого-то пьяницы-мага, с адъютантом, который ожидал от меня подвигов и безумств, и с женой, чей разум, её непокорный, яростный, прекрасный разум, был обращен в ничто.

Ирина

Сознание возвращалось ко мне обрывками, как сигнал на плохой телефонной линии. Сначала - только физические ощущения. Холодный, шершавый камень под брюхом и лапами. Резкий, сладковато-приторный запах влажной соломы, переваренного мяса и чего-то едкого, металлического. Потом - звуки. Глухое, отдаленное ржание. Короткий, отрывистый лай. Размеренные, тяжелые шаги где-то вдалеке.

Я открыла глаза. Я была в клетке. Память нахлынула на меня тяжелой, грязной волной, залив разум: Алексей, его новое, красивое, испуганное лицо, моя ярость, этот проклятый ошейник, сжимающий не только шею, но и волю... и потом тот голос. Ледяной. Бесчеловечный. Голос, который всё стёр.