В долгу у миллиардера

Глава 1. Показ

— Вы не спросили, могу ли я себе это позволить. Почему?

Он стоял посреди пустой гостиной, руки в карманах, и смотрел на меня так, будто цену здесь называю я, а не квартира.

— Потому что вы приехали смотреть пентхаус в среду днём, — сказала я. — Кому нельзя, те в среду днём работают.

Он усмехнулся. И внутри у меня коротко потянуло, низко и не вовремя, и я подумала: нет. Только не сегодня, только не он, только не в пустой квартире, где нас двое и город за стеклом.

Я не понимала, откуда это. Клиентов я оцениваю с порога, привычка: высокий, тёмноволосый, немного за сорок, костюм без галстука, часы дороже моей лучшей комиссии. Красивые попадались мне постоянно. Богатые тоже. Ни один так не действовал. Не сходился только взгляд: прямой, весёлый, как у человека, который уже что-то выиграл и пока не говорит что.

Двести десять квадратов, тридцать восьмой этаж, окна на три стороны, и по паркету серыми полосами короткий ноябрьский свет. Пустая квартира отзывалась на каждый шаг: жильё без мебели звучит как вокзал. Мне нужен был покупатель, а не ещё одно «мы подумаем».

На вид, за который здесь и платят, он не смотрел. Смотрел на меня.

— Показывайте, — сказал он. — Только не про инфраструктуру и школы рядом. Вам это не идёт.

— А что мне идёт?

Зачем ты это спросила. Вырвалось само, раньше, чем я успела прикусить язык.

Он шагнул ко мне. Не спеша.

— Вам идёт, когда вы забываете, что на работе. Только что забыли. На секунду, может, на полторы. Хочу посмотреть, что будет на трёх.

Три секунды. За три секунды я успела бы подумать о его рте. Я уже думала. Я отвернулась к коридору, чтобы он не увидел этого на мне, но щёки горели, а щёки не спрячешь.

— Кухня, — сказала я. — За которой вы якобы приехали.

Он пошёл следом, на шаг позади. Я вела его по коридору и спиной чувствовала, как близко он идёт, а коридор был короткий и кончился слишком быстро.

Я захотела его прежде, чем поняла это. Не поцелуй и не флирт. Всё и сразу, грубо, до конца, так, как на работе себе не позволяют. Одно движение назад, и я бы узнала, каков он вплотную, и не оттолкнула бы. Вот что было хуже всего. Я знала, что не оттолкну.

Нельзя. Не с клиентом, не на работе, не сегодня. Сегодня меньше всего.

— Кухню поставили не с той стороны, — сказала я. — Утром солнце будет бить в глаза, пока варишь кофе.

Зачем ты это сказала. В агентстве же предупредили: из всего пентхауса его держит кухня, только кухня, а ты при нём её и топишь. Идиотка.

Но голос шёл ровно, сам, отдельно от меня, и уводил разговор обратно в числа, где твёрдо. За них я держалась, даже когда всё остальное расползалось, и они хотя бы не пахли сухим дорогим одеколоном и не стояли в метре за спиной.

На варочной панели горели встроенные часы. Без десяти пять. Я привычно отняла в уме дорогу, и остаток мне не понравился.

— Десять миллионов, — сказала я. — Если делать один раз и хорошо.

— Вычтите из цены.

— Не вычитают то, что покупатель переделывает под себя. Это не брак. Это вкус.

— У меня есть вкус?

Повернуться было ошибкой. Я повернулась. Он стоял ближе, чем я думала.

Он поднял руку. Медленно, так, чтобы я успела отойти. Я не отошла. Он снял у меня с плеча то, чего там не было: пылинку, нитку, повод. Пальцы прошли в сантиметре от ключицы и не коснулись, и этот несостоявшийся сантиметр я почувствовала всей рукой, до локтя, как чувствуют край горячего, не притронувшись.

— Кухню оплачиваете сами, — сказала я этому сантиметру. — Отдельной строкой. Раз уж у вас вкус.

Он улыбнулся так, будто я сделала выгодный ему ход, а не отгородилась строкой в договоре.

— Пишите строку.

Я хотела, чтобы он перестал говорить. Я хотела, чтобы он сделал ещё полшага, взял меня за запястье, прижал к этой неправильной кухне, и чтобы дальше было неважно, куда светит солнце. Хотела так ясно и так подробно, что испугалась. А ведь мне нужна была эта сделка как никакая другая. Передо мной стоял клиент, ему надо было продать квартиру, а я всё сбивалась и продавала её себе.

— У вас есть десять миллионов на то, чтобы солнце светило правильно, — сказала я. — Это почти то же, что вкус.

Вышло резко, почти грубо. Так ты теряешь клиентов.

Он засмеялся.

Я нагрубила клиенту, а клиент был доволен, будто я сделала что-то правильное. Разбираться, что именно, было некогда. Я пошла в спальню, впереди него, чтобы спрятать лицо ещё на несколько шагов.

Почему именно он? По дороге я считала его, как считаю всё: голос, паузы, то, что он не старался понравиться. По отдельности это не действовало.

В спальне сумерки стояли уже у самого стекла. Он подошёл к окну первым и наконец в него посмотрел. Я встала у другого края, оставив между нами полтора метра стекла и весь город внизу.

— Вид, — сказал он. — За него ведь и берут.

— Наценка двадцать процентов. Которую шесть человек до вас платить не захотели.

— А я захочу?

— Вы даже не смотрели на него, пока я не сказала про деньги.

Он повернулся и одним ленивым шагом сделал так, что полтора метра стали метром, будто просто переступил.

— Может, я смотрю на то, что дороже вида.

Он сказал это тихо, без нажима, как о решённом, и я впервые за весь показ услышала, как близко стоит его голос: не громче прежнего, просто ближе, будто слова шли не через комнату, а по коже.

Я складывала и не могла свести. Целое выходило больше суммы частей, и это пугало по-настоящему: у меня всё всегда сходилось, а он не сходился.