В другом мире со свекровью: миссия выжить

1

Глава 1

Сказать, что я не люблю свою свекровь, — это ничего не сказать. Моя свекровь — это оружие массового поражения, замаскированное под женщину пятидесяти восьми лет с аккуратным пучком на затылке и взглядом, которым она могла бы прожечь дыру в броне танка.

Мы оказались вместе на даче. Зачем? Хороший вопрос. Я сама до сих пор не понимаю, как дала себя уговорить. Наверное, потому что мой муж, Вадим, умеет смотреть так жалобно, будто он последний щенок из приюта, которого вот-вот отправят в лучший из миров. Он сказал: «Ну поехали, маме будет приятно, она же старается ради нас». И я, идиотка, согласилась.

Старается? Ах да. Свекровь старается ради нас так, что мне иногда хочется вызвать санитаров и вручить ей грамоту за выдающийся вклад в разрушение семейных отношений с последующей пожизненной изоляцией в психушке высшей категории.

Утро началось с того, что я пыталась пожарить яичницу. Ключевое слово — «пыталась». Потому что сзади, змеёй вилась свекровь.

— Масла ты налила, конечно, столько, что можно утопить в нём яйцо, — просипела она у меня за спиной таким тоном, будто я не подсолнечное масло на сковороду вылила, а святотатственно плеснула серной кислотой на фото её предков.

— Я люблю так, — сквозь стиснутые зубы выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки ярости.

— А Вадим не любит. У него от такого количества масла изжога начинается, — парировала она, ловким движением выхватывая сковородку из моих рук так, что я чуть не упала на раскалённую плиту.

Я заскрипела зубами так сильно, что, кажется, эмаль потрескалась.

— Вадим взрослый, состоявшийся мужчина, Елена Сергеевна. Он, я уверена, в состоянии сам сказать, что ему нравится, а что нет.

— Вадечка просто никогда не жалуется, — тут же прогорланила она, с наслаждением швыряя мою несостоявшуюся яичницу в мусорное ведро. — Он у меня терпеливый, воспитанный. В отличие от некоторых.

Я посмотрела на мужа. Он сидел за столом, согнувшись в три погибели, и делал вид, что решает мировые проблемы через экран своего телефона. Трус. Предатель. Я его люблю, конечно, до одури, но в этот момент мне дико захотелось треснуть его этим телефоном по голове. Не сильно. Чисто символически, чтобы мозги встали на место.

— Мам, всё нормально, вроде, — пробормотал он, не отрываясь от экрана.

— Нормально? — Свекровь вскинула брови так высоко, что они почти скрылись в идеально уложенной чёлке. — Ты опять стесняешься сказать прямо, что тебе неприятно? Что ты мучаешься из вежливости?

И вот это была чистейшей воды, выверенная до миллиметров манипуляция. Она всегда подсовывала ему эти фразы-капканы, из которых не было выхода. Согласиться — значит предать меня и признать себя маменькиным сынком. Возразить — выглядеть неблагодарным хамом, плюющим на материнскую заботу. Вадим предпочёл первое. Он смущённо крякнул и уткнулся носом в тарелку.

— Ну… да… жирновата чуток яичница, — пробормотал он в стол.

У меня в глазах потемнело. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Всё. Кранты. Сейчас во мне проснётся халк.

— Замечательно, — прошипела я, и голос дрогнул от бессильной ярости. — Тогда уж готовьте ему вы. Специалист по диетическому питанию.

— Я и готовлю, милочка, — победно, сладко так улыбнулась свекровь, принимаясь ловко разбивать новые яйца. — Всегда готовила. И, видимо, до гробовой доски теперь придётся стоять у плиты, чтобы мой сын не отравился.

Вадим поёрзал на стуле, и глубже ушёл в свой телефон. Молча. Ни звука в мою защиту.

Весь день прошёл в том же сюрреалистичном аду. Я выдёргивала сорняки на грядке с огурцами, а свекровь ходила за мной по пятам, как надзиратель за опасной заключённой, и комментировала каждый мой чих.

— Корни не так выдёргиваешь, все корешки в земле останутся, они снова прорастут. Бездарность.

— Землю надо рыхлить, а не тыкать в неё палкой, как первобытный человек.

— А у тебя ногти… опять в земле. Ужас. Вадим не любит, когда у женщин руки… — она сделала паузу, с наслаждением подбирая слово, — …выглядят как у бомжихи.

К вечеру я была готова не просто убивать. Я была готова совершить нечто такое, что криминальные хроники будут потом рассказывать шепотом. Мысли были самыми что ни на есть кровожадными и детально проработанными.

Когда мы, измученные и наэлектризованные ненавистью, наконец уселись ужинать, свекровь с торжественным видом извлекла из старого серванта свою фирменную, вышитую вручную скатерть. Белая, с кружевами и розами. Она расстелила её на старом облезлом столе с таким благоговением, словно совершала священный ритуал на алтаре бога Чистоты.

— Мам, может, не стоит? — робко, почти шёпотом, заметил Вадим. — Это же дача. Мы тут всё пачкаем, мухи, комары…

— Умолкни, — отрезала она, не глядя на него. — У людей должно быть воспитание. Чистота — прежде всего. Даже на даче.

Я сидела, сжавшись в комок, и молча ковыряла вилкой картошку. Я знала: стоит мне только открыть рот — и сорвусь на крик, на истерику, на всё что угодно. Я молчала, как партизан на допросе. Но свекровь, чёрт бы её побрал, решила добить меня именно сейчас.

— А у тебя дома, наверное, всегда так, да? — начала она сладким, ядовитым голосом, от которого меня передёрнуло. — Всё как попало, лишь бы побыстрее? Тарелки в раковине неделями, пыль на полках? Я же вижу, ты не хозяйка. Ты — потребительница.

Я глубоко вдохнула, выдохнула, считая про себя до десяти. Не получилось. Досчитала до двадцати.

— Знаешь, дорогая, — продолжила она, не дожидаясь моего ответа, и её голос стал ещё слаще и ядовитее. — Я ведь сразу поняла, что ты Вадиму не пара. Совсем. Совершенно. Но я… я дала тебе шанс. Исправиться.

Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Треснуло. Порвалось. Та самая соломинка, которая сломала спину верблюду.

— Шанс? — я рассмеялась резким, дребезжащим смехом, от которого Вадим вздрогнул. — Вы мне дали шанс? Я, значит, ещё и экзамен на профпригодность в жёны вашему сыну сдаю, да? Дипломную работу по ведению быта защищаю?