В Его Блистательной Тени

Глава 4. Воспитание сердца. Часть вторая

Эпизод 4. Из детства. После спасения принца

Сон Хёк сидел на берегу, укутанный в полотенце. Сегодня королева-мать путешествовала по деревне, и её повозка уже направлялась сюда. Син До Гон бродил здесь же, у кромки воды, — это он послал птичьего вестника королеве. Юный принц был совсем потерян, и старший не решался лишний раз поднять на него взгляд, хотя его состояние волновало До Гона в этот момент больше всего на свете.

Вот прибыла королева. Без лишних вопросов она села тут же, на расстеленное До Гоном покрывало, и обняла сына. Сон Хёк шмыгнул носом. Мамино тепло вернуло его в чувства: глаза наполнились слезами, губа задрожала. Мальчик ещё раз всхлипнул, повернулся к маме, уткнулся ей в колени и заплакал. Она окутала его своими нежными руками, позволяя выплакать всю боль утраты, что он только что пережил.

До Гон со всем вниманием смотрел на королеву и дивился: она одна могла так ласково принять принца. Она, мама, одна была способна на такую сильную любовь.

До Гон потерял свою мать, едва ли увидев свет, — она умерла вскоре после родов. И, конечно, родной отец ни коим образом не мог бы дать сыну всего, что он недополучил в связи с этой невосполнимой потерей. Мама До Гона была младшей подругой королевы, они с юных лет были очень близки и дружили до последнего... Теперь же никто из женщин не заботился о До Гоне больше, чем королева-мать. Помимо чувства долга и дружбы к принцу, До Гон испытывал и особое, трепетное чувство благодарности к его матери.

* * *

Взрослые отправились к месту, где утонула А Ён.

Но тело девочки там так и не было найдено. Близкий родник к тому моменту уже унёс её дальше по своему течению. Продолжать поиски было крайне опасно всё из-за того же местного песка какой-то невнятной сущности и, предположительно, скользкой глины, которая привела к уходу малышки под воду. И так их свернули окончательно.

Честно говоря, король решил, что задействовать лодки, давать отмашку поисковым командам нырять и расследовать дальше — безосновательно. Поскольку, отрекаясь от разумных нравственных заветов сожаления и скорби по трагически умершей девочке, монаршие родители наконец съехались и провели обстоятельную беседу наедине касательно этого дела и конкретно — влияния его на их сына. Ведь всё их родительское беспокойство и было в том, что Сон Хёк был к этому причастен и сам сильно пострадал: был счастливо реанимирован физически, но никак не нравственно.

Итак, его мать и отец выяснили между собой, что они оба теперь, по следам случившегося, решительно не хотели подвергать своего сына такому испытанию, как заново увидеть — но уже только обезображенный разложением труп безвозвратно ушедшей юной подружки.

Подход к озерцу поначалу закрыли, а на купание в тех краях король-отец наложил строгий, безвременный запрет. Позднее, уже при повторном расследовании, выяснилось, что недалеко от того захода было болото. Топь подобралась и туда, где дети играли.

А Ён стало затягивать, накрыло водным покрывалом с головой. Она выпила сонный отвар и уснула крепко-крепко.

Эпизод 5. Последствия. ПТСР* у Сон Хёка

После трагедии с Ча А Ён принц был подавлен — что видели все окружающие, — и внутренне — о чём могли догадываться в полной мере только королева-матушка и До Гон — злился на самого себя. И вместе: для высшего и простого, человеческого блага взрослые порешили преждевременно вернуться во дворец и незамедлительно занять наследника учёбой, чтобы он в самом скором времени забыл тот трагичный день — день большого несчастья и скорби по внезапно ушедшей первой в жизни подруге сердца.

Но истинная правда, как и прежде, была горька в самом своём ядре. И после того, как испуганный чуть не до помутнения рассудка мальчик сразу выплакался маме, он переменился крайне: стал молчалив, бледен и словно оглоушен, словно вечно ожидал чего-нибудь вновь несчастного и непременно исподтишка. Был весь напряжён и нервной тревогою собран в страшное дело: держался наготове, но даже без всяких физических сил, а, вернее, сила напитывала и пронизывала его заряженно; источником её служило что-то совсем, глубоко внутреннее и потайное — как секретный, малый, даже и тонкий, но ни за что и ни при каких уже обстоятельствах не пересыхающий, невероятно пробивной и крепкий напором источник в самом сердце скал — нечто подобное скрывалось в душе его в то незабвенно горькое время. Хотя сам Сон Хёк и знать не знал об этом.

Он был корой, последним булыжным камнем туп: такой же пыльный и утерянный от жизни, радости её и сока. Пускай он, самый жизненный сок этот и был нерушимо прежним, оставался тут, совсем рядом при нём — да везде кругом и во всём, что ни было... Да только сам он, затвердевший и обветренный, вплоть до упомянутого недосягаемого ядра, начинки, в которой он сам себе отчёта не давал, — ничего теперь не знал, совсем ничего. Нельзя было добиться от него хоть слова; он стал держать все свои чувства в себе и никому не открывал, что в действительности вершилось у него на душе в ту пору.

Да было ли что, да вершилось ли? О да, вершилось; так много вершилось, что казалось всё внутри и снаружи нераздельным мраком и пустотой — так много было пыли пред глазами: столько сдержанных и невыплаканных ещё слёз, страданий чувств и разума, горьких-горьких, несчастных, ложных даже мыслей, желаний тех и этих, правых — не правых, своих и неясных — чьих? Что невозможно было вычленить хоть что-либо одно и цельно.