В этой жизни я смелая!

1.

Я сидела со стороны невесты - моей дочери за большим красиво наряженным и изысканно сервированным столом, рядом со своей доченькой, умницей моей, красавицей, Миланой, Милочкой, Мили, Лили, Лялей...

Мне сорок один год, Миле - двадцать два.. Когда выросла моя Бусинка? Быстро что-то уж очень, незаметно, да. Моя Булочка, моя Дудочка…Такая нежная…Смотрю на неё, так люблю её, так отпускать от себя не хочу, понимая, что надо, держу за зубами язык и не ною, зная, что буду выть первые месяцы без неё, не зная, куда себя деть, особенно по вечерам.

Взгляд упал на её отца, Аркадия Обровского. Что в нем осталось неизменным, так это то, что он чувствовал себя всегда и везде королем, не меньше. Гордился фамилией, что принадлежала к старинному дворянскому роду каких-то графьёв, именем, своим образованием и должностью.

Сейчас Аркаше пятьдесят один год, такой же подтянутый, но лицо опухшее, раскраснелся, танцуя с молодыми. Оглядела его штаны модные, обтягивающие ляжки, с низкой посадкой, стрижку с побритыми висками и с хвостиком-пучком, стильные круглые очки. Закатал рукава, чтобы все видели его новую татуировку на предплечье, какая-то геометрия. Да, стареть ему не хочется, это видно, но мне по душе был отец Миши, моего зятя, ему почти столько же , что и Акрадию, но он достойно носил седину, а не подкрашивал, как мой бывший муж, был сдержан и мужественен.

Я вспомнила, как на первом курсе нам представили нового преподавателя экономики, успешного молодого доктора наук, что недавно закончил стажировку в Лондоне - Обровского Аркадия Савельевича. О, как мы все поплыли - девочки, конечно. Ему двадцать восемь было, умен, красив, харизматичен. В нашем педагогическом, где в основном одни девушки учились, преподавал экономику такой мужчина!

И на зачете он меня пригласил в кафе, отметить окончание сессии, я согласилась сразу, так как была влюблена в него уже по уши. Господи, дура - дурой. Ну, как говорит моя подруга Оля, такую Милочку сделать мог только Обровский.

Как он ухаживал! Нежно гладил руки, читал стихи, даже песню пел, смеясь над собой. А мне, юной, неискушенной молоденькой девушке хватило этого с лихвой, чтобы с головой пропасть, смотреть на него, открыв рот, верить каждому слову и плыть от любви.

Он на третьем свидании, жарко целуя меня в губы, покрывая легкими поцелуями шею, ключицы, вдруг резко остановился, сделал вид глубокого страдания и грусти, опустил глаза, явно борясь со своими чувствами.

Это сейчас я понимаю, насколько он играл комедию, вернее - трагикомедию.

- Что? – тихо вымолвила.

- Надюша, ты такая нежная, красивая, юная, прекрасная, я так тебя люблю, а уж как хочу…лучше тебе не знать даже.

И снова так страдальчески вздохнул, хрипло смеясь.

Сердце моё трепыхалось от восторга.

- Наденька, я женат, правда - брак формальный.

Я помню: стояла, как в землю вросшая, слушала.

- Мы с женой абсолютно разные, не любим друг друга, я в Лондоне стажировался, она тут была, ни поддержки, ни заботы. Я развожусь сейчас. Вот тебя встретил, любовь всей своей жизни.

Я кивала, веря, что жена его подлая, а я бы за ним, хоть на край света, я бы была, как жены декабристов, да, и в Сибирь, и на каторгу, и в ...Лондон.

Помню, обняла его, прижалась, жалея, а он гладил меня, шептал слова красивые про мягкость мою, девичью нежность, про волосы мои светлые натуральные.

- Надюша, сын у меня, ему пять лет. По молодости все было. Я разведусь, алименты, правда, платить буду, сын все же.

А я дура - дурой. Нет, ну, не бежать, а хоть бы присмотреться, так я тут же подумала, какой он правильный: ребеночка не бросает, не укрывается от алиментов, честный, открытый.

Девственности меня лишил, в любви клялся, а я ему. Счастлива была, влюблена была. Свадьбу сыграли, и началась жизнь. Мне девятнадцать – и я мама. Маленький белобрысенький комочек счастья. Хорошенькая моя Милочка!

Аркадий по карьерной лестнице пошел, тётеньки- преподавательницы педвуза, в основном женщины бальзаковского возраста, почти все без мужей, обожали галантного Аркашеньку, души в нем не чаяли. Он через пять лет стал деканом ВУЗа, в тридцать четыре года.

А я гордилась! Муж – декан, дочка – мамина отрада. Бабушка с дедушкой души не чают в нас, жизнь, одним словом, удалась.

Я порхала, занимаясь домом, с радостью готовила: утром - завтрак, желательно, разный всегда, ужин - легкий и сытный, рубашки у мужа - всегда свежие, дома - чистота и порядок. И так мне это нравилось! Я балдела, ведя такой образ жизни.

И не обращала внимания даже, что секса совсем не стало у нас, редко сначала, а потом и совсем ушёл из жизни нашей.

- Аркаш, ты устаешь так сильно, даже близости у нас нет? – помню стояла перед ним после душа в тоненькой прозрачной комбинации, можно сказать, выпрашивая нежности и ласки.

- Надюш, работы много, ага. Надь, а ты с лобка волосы убери все, шугарингом, например.

- А он не хочет у себя ничего удалить? Надь, откуда он про шугаринг знает? – ворчала моя Оля, когда я попросила её дать мне телефон салона, куда она постоянно ходила.

- Ну, читает может.

- Ага, больше почитать не о чем декану, бля. Ну, ладно, пошли, в салон тебя свожу.

Ну, пару раз он меня потискал по гладкому лобку, быстро трахнул, и опять работа затянула моего Аркадия.

Помню тот разговор, который мне глаза и открыл, очки розовые мои снялись сразу, повзрослела вмиг.

- Надя, Милана уже в первом классе, большая. Ты очень хорошая, заботливая, мы с тобой семь лет прожили.

- Аркаш, что случилось-то?

- Надя, я полюбил другую женщину. Говорю тебе честно, признаюсь, буду алименты платить, Милу не обижу.

Я не ожидала этого вообще, тихо стала сползать по стулу, чувствуя, что мир рушится, казалось, что я ослепла и оглохла одновременно.

- Надь, ты чего? Дыши! На, воды. Ну, в восемнадцать ты была скромная и тихая, сейчас-то пора и роковой становиться уже. А ты, что думала, я без секса могу? Это ты вся в хлопотах, тебе не надо - бывает такое, а мне всегда надо. Да, меня всегда твоя скромность и застенчивость поражали, а сейчас, в двадцать шесть уже и женщиной пора становиться. Я тебя в платье не видел лет сто уже.