В горе и в радости

1.

— …быть верной своему мужу в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в здравии и болезни? Клянешься ли…

Счастливая невеста должна ловить каждое слово церемонии, должна всей душой подтвердить клятвы, от всего сердца сказать свое «да». Счастливая невеста и к алтарю приходит сама. С подружками, если нет родителей. В белом свадебном платье. Жених не втаскивает ее в храм чуть ли не волоком, босую, с грязными ногами, в рабочем переднике, из кармана которого торчат садовые ножницы.

Все слишком внезапно. Так быстро, что я чувствую себя, словно во сне. Ведь это не может быть правдой? Не может?

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но я никогда не слышала такого о свадьбе.

Вот мне шесть, почти семь — мелкая сопля с торчащими куцыми косичками, с гордостью заявлявшая о себе: «Я ученица старой Марты!» Хотя какая ученица — подмети да вытри. Я поливала ее огород и убиралась в доме, и только краем глаза, из-за порога, подглядывала, как старая ведьма варит свои зелья. Другую ученицу, десятилетнюю задаваку Урфриду, Марта допускала крошить травки, мешать жуткое варево в котле над огнем и даже добавлять в него жабью икру. Нет, я не завидовала. Любой ученик начинает с работы по дому, а если у него не хватит мозгов подглядеть за работой мастера и улучить подходящую минутку для расспросов — сам виноват, что останется неучем. Я хотела научиться, и я нисколько не боялась кривого носа и сердитого взгляда старой Марты — да и чего бояться, ведь я выросла в ее доме и когда-то давно, когда ничего еще не понимала, даже называла ее мамой. Она отвечала на мои вопросы, а после придумывала для меня лишнюю работу, но я справлялась.

Вот мне уже исполнилось семь, летнюю засуху сменили осенние дожди, огород убран, на чердаке сохнут травы. Каждую травку я знала в лицо и по имени, знала, где и как сорвать и с какими словами развесить или разложить сушиться. В лесу выли с переливами волки — я знала, что нужно сказать и как махнуть рукой, чтобы волчья стая не почуяла тебя в лесу, и какое зелье сварить для коней, чтобы они не шарахнулись от волчьего запаха. Но однажды в густом малиннике за нашим участком я нашла приставший к колючей ветке клок серой шерсти. Мне стало страшно, а Марта рассмеялась дребезжащим резким смехом:

— Скоро зима, а там и большая охота! Его светлость соберет всех, будут и знатные господа с копьями и мечами, и мужики из деревень с рогатинами и вилами, даже баб погонит визжать да шуметь. Пора готовить травки на зелья, слышите, соплячки? Приворотные для девок и вытравляющие ненужный плод для баб, бодрящие и отрезвляющие для господ, да лечебные снадобья не забыть, да для псов и коней, ох-хо-хо, старой Марте хватит работы, да и вам, бездельницам, тоже.

Я перетирала в ступке ягоды шиповника и руками крошила сухие листья подорожника, и Марта даже доверила мне размолоть в мелкую пыль скорлупу кукушкиных яиц — я страшно этим гордилась и очень старалась. Урфрида, которой досталось отмерять и мелко резать жабью печень, рассмеялась неприятно:

— Первым делом научишься зелью, вытравляющему дитя из утробы — это потому что у твоей матери когда-то не хватило на него денег, да?

— Тебе что за дело до моей матери! — заорала я. Марта нашла меня в корзине на пороге, так что о своей маме я ничего не знала. Но верила, что она подбросила меня ведьме не со зла и не оттого, что я совсем-совсем не была ей нужна. Просто женщине с ублюдком на руках некуда идти, вот и все.

Зато мамаша Урфриды, толстая важная мельничиха, честно платила ведьме за ее обучение снадобьям. Спросить бы, зачем ведьмовская наука мельниковой дочке, но Марта отвесила нам обеим по подзатыльнику и погнала Урфриду на чердак, разбирать остатки прошлогодних трав.

Я чуть не плакала от обиды, зато скорлупа и впрямь вышла какая нужно, ровно мука самого тонкого помола.

— Поди в курятник, яйца собери, — буркнула Марта.

Я выскочила во двор, ничего не видя от разъедающих глаза слез.

— Дура мелкая, смотри, куда несешься!

Протерла глаза: оказывается, врезалась в какого-то мальчишку. Незнакомый, раньше он к Марте не приходил, то есть — не из деревни. Одет небогато, но добротно: подбитая потертым собачьим мехом куртка, плотные темные штаны, сапоги из грубой кожи. Рыжие волосы острижены неровно, а лицо все в россыпи конопушек. И смотрит важно, будто он не меньше чем замковый герольд. Небось, в первый раз с поручением к ведьме прислали, вот и хорохорится, чтобы страх не показать.

— Ты еще кто такой?

— Второй помощник Арчибальда Хромого, — сказал он важно и тут же сбился, скривил рот и спросил презрительно: — Да с чего это я тебе, мелкой пигалице, представляться должен? Ты, поди, и не знаешь, кто таков Арчибальд Хромой. Веди меня к ведьме, у нее снадобья для замка.

— Сам дойдешь, не заблудишься, или дверей не видишь? А мне и без тебя есть чем заняться.

— Это чем же? Кур по двору гонять? Больше ты наверняка и не можешь ничего, зато наглости, как в бароновом гнедом.

Ну вот как он, спрашивается, угадал про кур? Зараза конопатая!

— Я ученица ведьмы, хочешь на себе попробовать, что могу, а чего нет?

— Да уж точно копытом по голове не огреешь и шкуру мне зубами не попортишь, а все остальное я как-нибудь переживу. Не доросла ты еще меня пугать, мелочь.

Я фыркнула и аккуратно его обошла — нечего тут со всякими рыжими-конопатыми разговоры разговаривать, увидит Марта, что бездельничаю, — до ночи не присяду.