В горе и в радости

2.

Вот как с детства была мелкая, наглая и непокорная, так и осталась. Совсем не изменилась, и не скажешь, что взрослая давно. Другие в ее возрасте дородные, степенные, с детишками, да не с одним. Смотришь, плывет такая по улице, в чепце, губы поджимает, а за подол аж двое держатся, а то и трое, семенят рядом, по сторонам таращатся, от мамкиной юбки не отрываясь. А дома у такой — выскобленный пол, ящики с цветами на окнах, хозяйство, пироги в печи. Муж придет, она ему ужин на стол, перину на кровать, стопку настойки травяной или ягодной, чтоб хорошо спалось. Нормальные, правильные женщины, в общем. А эта… Ее и женщиной-то назвать язык не поворачивается — девчонка. До сих пор одной рукой поднять могу да на плечо посадить, и это не я сильный, а она такая легкая и мелкая.

А хозяйство? Ха. Здесь тоже не задалось. Пробовала она тут как-то пирог испечь, хорошо я вернулся раньше, иначе сгорела бы наша избушка, как и не было. Смрад, гарь, из печки дым столбом, огонь, и она, ночью такое увидишь — на всю жизнь заикой останешься. Волосы дыбом, лицо в саже, ругается так, что мужику покраснеть впору. Тут надо дом спасать, хватать ведра да к колодцу бежать, а я как увидел это чудо в саже, хохотал так, будто в меня вселилось что. Никак успокоиться не мог. Она же и успокаивала — выплеснула мне на голову воду из ковша и снова ругаться. Ну разве ж это нормальная женщина? А порядок у нее только в огородике, где семена свои сеет, ну и в корешках всяких, что по дому развешаны, в мешочках, коробочках и узелках, но я в это все не суюсь — это ее дела, ведьмовские, а мне и своих хватает.

Скажи мне кто раньше, еще до всей этой истории, что свяжусь с ведьмой, ни за что бы не поверил. И не то чтобы я их племени боялся, как некоторые, просто всегда казалось, что другие они — из другого теста вылеплены, живут на отшибе, в глухомани, шепчут свои заговоры, порчу наводят, помочь, конечно, тоже могут, но это уже если ты сам попросишь и заплатишь. Глупый был, верил бабским сплетням, видел, как плевали вслед и гадости всякие шептали. А людская молва она иногда хуже любой порчи — если уж прилипла к кому, вовек не отмоешься. И чего в ней больше — страха или зависти, не поймешь.

С Ханной я познакомился, когда еще у барона младшим помощником псаря служил. Ну, то есть тогда-то я еще не знал, что она Ханна. Да и то, что ведьма, тоже не знал, хоть и болтала она в первую же встречу, что ученица старой Марты, я ей почему-то не поверил. Подумаешь, невидаль — обычная безродная девчонка прибилась туда, где нашлась работа за еду и кров. Я и сам был такой же. Арчибальд Хромой, главный псарь барона, как-то проезжал мимо нашей деревни, остановился у кузницы лошадь подковать, да только старик мой в то время уже при смерти лежал, а я не слишком хорошо с кузнечным делом управлялся, силенок еще маловато было, но уж одну подкову поставить сумел.

Что там Арчибальд во мне разглядел, не знаю, но велел, как отец умрет, в замок явиться и Хромого Арчи спросить. «Может, и найдется тебе работа на кусок хлеба, если с головой и не лентяй». В замке потом говорили, что лошадь у него — сущий черт, никого, кроме хозяина, близко не подпускает. Не знаю, ко мне пошла сразу. А я, конечно, как отца похоронил, отправился в замок, деваться мне больше все равно некуда было. Так что о том, как бывает с сиротами, знал не понаслышке. Только думал, что мне повезло больше, чем этой мелкой. Работу свою я любил, да и к обещанному куску хлеба прилагались масло, похлебка, каша, мягкий тюфяк в тепле да еще и пара монет иногда.

А эта мелочь со смешными белесыми косичками — у ведьмы на побегушках. Люди вслед плюются, знаки обережные творят, как будто она и впрямь чем навредить может. Ха. Я же видел, как она на Белку смотрела.

В замок придет, отдаст тяжелую корзину — как волокла ее только? Самой-то от земли не видно. А ей хорошо если хлеба горбушку сунут. Как же, ведьмин выкормыш, разве можно на кухню такую пустить — тесто скиснет, молоко сквасится. Смотрел на нее, на густую похлебку с мясом в собачьих мисках, и стыдно делалось. А она и не попросит. Мелкая, а гордости на трех баронов хватит.

А собак боялась. Ну какая ведьма может бояться собак? Слово верное скажет, они и потрусят прочь, уши прижав. А она… У барона тогда не только борзые были, но и волкодавы, здоровые, мощные, с клыков слюна капает, не загрызут, так задавят. Ханна от них к стенам шарахалась, даже мимо ходить не могла, а гордая же, ни в жизнь не сознается, что страшно. Пришлось знакомить. Волкодавы на самом деле были смирные, если их не злить и страха не показывать. Умные, хоть и с норовом. У меня и любимец среди них был, Буяном звали. Вот с него знакомство и начали. Буян мне пузо подставляет, лапами дрыгает от счастья, а мелкая в угол забилась и таращится оттуда. Бледная, глаза блестящие, перепуганные, смех да и только.

— Иди сюда, — говорю, — пузо ему почеши.

И ведь пошла. Рука трясется, как у припадочной, сама — Буяну на два укуса, только глазами зыркает сердито, как будто думает, что я ее нарочно подначиваю.

Так и чесали вдвоем. Буян аж морду поднял — удивился. Мелкая сжалась вся, потом вздохнула так, будто в прорубь прыгать собралась или к смерти готовилась, и на коленки рядом села. Сидит, шерсть на пузе перебирает и успокаивается.

— Ну, видишь, не съест он тебя. Разве что зализать может до смерти. Не трясись только, собаки страх твой чуют и злятся. Тебе бы понравилось, если б тебя боялись? Вот и им — нет.

Она аж вскинулась:

— Не боюсь я! Вот еще. — Покосилась, опустила голову и пробормотала чуть слышно: — Так, опасаюсь. Мало ли, что у них на уме.