В горе и в радости

3.

После того случая с Буяном старая Марта сама хуже собаки стала — вот хоть и обязана я ей, а иначе и не скажешь! Гоняла меня, вздохнуть некогда было. И не сказать, чтоб учила, просто работа становилась все сложней, а я и не замечала, как укладываются в голове ведьмовские рецепты, зелья да наговоры.

Зима пролетела, весна промелькнула, лето словно ветром мимо пронесло… Урфрида округлилась во всех нужных местах, начала наряжаться по праздникам, и как-то я заметила, что она смешивает травки на приворотное, хотя никто Марте такого не заказывал. А я все так же скоблила дочиста пол, собирала в лесу хворост, поливала огород, ходила за курами да таскала корзины в замок. Заходить на псарню Марта мне запретила настрого, но я все равно заглядывала к Ларсу. И совсем не потому, что он повадился угощать меня то настоящим белым хлебом с мясом или сыром, то густой горячей похлебкой. И не потому что Буян с того случая так и норовил меня облизать с ног до головы. Просто Ларс, хоть и знал теперь точно, что я ведьмин выкормыш и сама ведьмой стану, по-прежнему называл меня мелочью и малявкой, насмехался и подначивал. По-прежнему знакомил с баронскими псами и предлагал то пузо им почесать, то репьи из хвоста выбрать.

Мне кажется, на самом деле Марта знала, что я впервые в жизни ее ослушалась. Но молчала.

Так пролетел год, и второй, и третий. Хромой Арчи сдал, едкие растирки Марты уже не помогали от его застарелого радикулита, и главным псарем стал его бывший первый помощник, мрачный, вечно злой, словно притравленный пес, Руди. Я этого Руди боялась так, как прежде, до Ларса, волкодавов баронских не боялась. Хорошо, что у моего рыжего-конопатого приятеля к тому времени прибавилась, кроме псарни, иная забота.

У барона тогда появилось новое увлечение: зверинец. Болтали, что такие зверинцы вошли в моду с легкой руки одного из королевских братьев, изрядного затейника по части издевательств над врагами. Будто бы тот запросто мог велеть слугам похитить неугодного среди ночи из собственной постели и бросить в загон к медведям или в клетку к заморским уродинам-гориллам, а потом с утра пораньше лично посетить зверинец и пожелать врагу «доброго утречка».

Наш барон такого не устраивал, но показывать гостям клетки и вольеры с опасными зверями любил. А Ларс все это зверье кормил, поил, чистил за ним и следил, чтобы бароновы волки, медведи да рыси не вырвались на волю. К тому же, на псарне он стал первым помощником, и Руди частенько сгружал на него свою часть работы. Так что теперь крутился рыжий побольше, чем я у Марты, и на пустую болтовню времени у него совсем не оставалось. Но, может, оно и к лучшему: я-то в замке подолгу не задерживалась, но как на него другие смотрят, видела.

Ему исполнилось шестнадцать, и девки за него готовы были друг дружке в рожи вцепиться и волосья повыдергивать — высоченный, широкоплечий, сильный и веселый. Хорошо, что меня, десятилетку, никто из них всерьез не принимал, а то, наверное, и дурная слава «ведьмина выкормыша» не помогла бы спастись от ревнивых дур.

Особенно отличалась одна — горничная ее светлости. Стройная, в кружевном переднике, с белыми кудряшками, и такая чистая, будто мылась каждые полчаса. И руки у нее были белые, мягкие, с круглыми ногтями, не то что у меня — вечно в царапинах, заусенцах, шершавые и не очень-то отмытые. И вот этими белыми руками она в Ларса так и вцеплялась, даром что была его года на три, а то и на четыре старше. Ходила за ним между клетками, передник аккуратно придерживала, носик морщила. Зверье-то — оно пахнет по-своему, да и вообще нечего таким девицам в зверинце делать. Но она в каждую свободную минуту прибегала, Ларса сторожила. Ух, как же я ее не любила! А она глядела на меня брезгливо, как на грязь.

Однажды она просто вывела меня из себя. День и так с утра не задался, Марта недосчиталась хоречьего жира (я-то знала, что Урфрида мажет им руки, чтобы мягче были), Урфрида сожгла кашу и ревела — хахаль бросил ее, что ли? Я рада была сбежать в замок, но и тут не повезло: первым навстречу попался Руди и наорал на меня, что в прошлый раз не принесла сон-травы и млекогонки — как будто это я корзины для замка собираю, а не старая Марта собственными руками!

До зверинца я добралась уже злая и разобиженная, а тут еще вместо Ларса встретила меня эта фифа белая, заявила:

— Пошла прочь, ведьмино отродье, нечего тебе здесь делать! Еще сглазишь кого.

Копившаяся с утра злость плеснула в голову, зазвенев комариным звоном в ушах. Я прищурилась:

— Это тебя-то? Тебя и глазить не нужно, так нос дерешь, того и гляди сама куда-нибудь свалишься. Под ноги лучше смотри, а не следи, какой парень в чью сторону поглядывает.

И тут, как по заказу, под ногу фифе попалась скользкая шкурка от вареной свеклы — эти очистки таскали с кухни в зверинец для медведя Черныша. Нога поехала, фифа взмахнула руками, как заполошная курица — крыльями, и с истошным визгом села задницей прямиком в изгаженную навозом солому, которую Ларс не успел еще вынести к огородам.

— Ведьма, — заорала она, тыча в меня пальцем, — сглазила!

— Под ноги смотри, — повторила я. — А то меня в другой раз рядом не случится, кого в ворожбе обвинишь?

На истошные вопли этой дуры выскочил из зверинца Ларс. Посмотрел на меня, на нее, губы закусил, лицо серьезное состроил, а глаза смеются, и сам едва сдерживается. А она, как его увидела, покраснела вся до слез, уже не от злости, а от стыда, наверное. И давай задравшееся платье на коленки натягивать, хотя не слишком-то и торопилась: коленки у нее были круглые, с ямками, есть что показать. Только Ларс на них не смотрел, вытащил ее из кучи да еще и сказал сочувственно так, зараза: